Шрифт:
Рескидда ликовала.
Внешние стены распахнули врата Акрит и врата Акридделат, внутренние - врата Ликрит Железноликой и Главные врата, стража разогнала уличных торговцев с их легкими лотками; нити аллей, протянутые от врат к площадям, обронили цветастые бусины лавчонок и стали величественны. На стенах, балконах, террасах толпились люди и, в ожидании, от безделья кричали и пели. Отчаянные лезли на выгнутые спины арок; оттуда, с узкого ската, обляпанного птичьим пометом, любоваться им предстояло разве навершиями шлемов,
Брусчатку Аллеи Цариц уже во много слоев устлали быстро вянущие на жаре цветы. Смотрители улиц непрестанно жгли благовонный камыш в больших казенных курильницах, но конский дух был неистребим, и только острый запах дыма и дубильного раствора, распространяемый верховыми драконами, соперничал с ним.
Казалось, странная эта смесь ароматов проникает даже сюда, в храм.
Джесет Четвертая, царица Рескидды, стояла в самом сердце города, в кумирне кафедрального собора, перед зеркалом, в чьей зыбкой глуби плескалось многоцветье ликующих площадей.
Кумирня была большой пустой комнатой; пожалуй, нечисто выметенной, - царица, прирожденная хозяйка, жалостно морщилась, отрывая взгляд от начародеенного стекла. Было обидно за богинь. Младшая Мать вновь отчитала бы ее, повторив, что эманации вечной сущности не воплощаются в мозаиках и не живут в кумирнях, но Джесет предпочитала других богинь. Детских; тех, о которых все еще любила сказки. Немилостивая Мать Рескит, на златом троне парящая среди облаков, Ласковая Дочь Арсет, идущая по караванным тропам и пыльным городским переулкам… Слово «эманации» напоминало о месячных недомоганиях.
Разряженные толпы текли и текли к Аллее Цариц. Вдали, над внешним кольцом стен, поднималась последняя игрушка Университета – воздушный шар.
Зеркало услужливо приблизило вид.
Обладатель шара явно поднялся в воздух не только кичиться дорогой забавой. Рослый молодец, ловко управляясь с печкой, завис между двумя сторожевыми башнями, на которые в обход всех уставов пустили зевак, и напряженно вглядывался в раскаленное желтое марево.
Он резко повернулся, чуть не вывалившись из корзины, замахал вниз красным платком, и тут же пронзительный, но сладкий звук знаменитых горнов рескидди донесся до королевы без всякой магии.
Джесет прерывисто вздохнула. Конечно, она рада, что не придется дышать пылью и мучиться от зноя; конечно, она не ревнует к престолонаследнице, выезжающей сейчас на площадь перед собором – туда ведет Аллея Цариц, туда, несомая воеводой, грядет живая Победа, – дочка, должно быть, уже вся взмокла в пышном облачении истефийских шелков. Хотя облачение положено ей, Джесет, а наследница гарцует верхом в полном женском лучном доспехе.
Это значительно жарче.
Джесет отвернулась.
С высокой стены на нее глянула Немилостивая Мать.
Поздний вечер. Залу малой библиотеки
У храма нет типографии; если монахи теперь переписывают тексты, то лишь для себя, воспитывая терпение или размышляя. На двенадцати томах Легендариума стоят отметки университетского издательства.
Первым Рескит создала Солнце.
Книга тяжелая, металлические вкладки в переплете делают ее еще тяжелей. У восьмилетней престолонаследницы Джесет затекли колени. Прежде ей не дозволялось брать в руки Легендариум, хотя воспитатели говорили, что в книжках со сказками написано ровнехонько то же самое. Джесет не любит читать, но ей исполнилось восемь: теперь можно входить в храм, учиться магии и брать взрослый Легендариум. Ничего из этого ей не хочется, но надо же попробовать, что такое быть на треть взрослой.
Первым Рескит создала Солнце.
Тысяча дочерей и тысяча сыновей была у Великой Матери, и девять ликов, и бессчетное число рук и глаз. Все извела она из себя, была сама и не нуждалась в ином.
Мелко-мелко снизу написаны комментарии и примечания. Читать их у Джесет нет сил. Она и знать не хочет о мистическом смысле, системе иносказаний и раздетой, как хворый перед врачом, старой эзотерике. Что за глупая фраза «была сама»? Дальше…
Только дети ее томились; и нежа детей своих, Рескит создала Солнце. Они играли в Солнце и были радостны.
Царевна, с натугой читая, машинально расчесывала щиколотку и сковырнула корочку со ссадины. По ноге бежит кровь. Джесет заскулила от страха; но любой слуга донесет матери о ее слабости, - и мать вновь целый день будет в упор не видеть Джесет. Что может быть позорней для царевны-рескидди, чем бояться крови… Всхлипывая, она налепила на ногу лист писчей бумаги. Лист побурел, но кровь больше не течет.
Нежа детей своих, Рескит создала золото. Было много золота в обители Рескит, и дети ее играли с ним.
Никогда, никогда мать не дарила Джесет игрушек. Позавчера ей исполнилось восемь: это был страшный день, полный муки, как всякий день рождения царевны. Ее посадили на боевого коня, первого друга высокородной воители, конной лучницы... Не легконогий хотохорский скакун, - нет, это был зверь рескиддских кровей, отпрыск рода лошадей-хищников, которые, потеряв всадника, сами начинали убивать людей и коней врага.
Джесет так обмерла в седле, что не могла дохнуть.
После же Рескит создала песок; песок лег пустыней и лег степью. Было много песка. Дети Рескит играли им и были радостны.