Город за рекой

Казак Герман

Гость сел напротив Роберта. Архивариусу приятно было видеть доктора Хана, которого он помнил блестящим, интересным собеседником, неистощимым в прибаутках и остротах, чем он в свое время так восхищал и очаровывал его.

— Еще одна мгновенная вспышка в мозгу, — сказал слепой. — Позорного банкрота я все-таки опередил. Внутреннего и внешнего. С небольшим преимуществом, но финишировал первым. Гм. Внезапные решения, хотя и редко бывают лучшими, но fait accompli [Свершившийся факт (фр.)] создает по крайней мере бесповоротную ситуацию. Да. Все прежнее — это всегда только приготовление для

более позднего. От самого себя не убежишь.

Он пошарил рукой по столу, нащупал свой бокал с вином и, поднеся его к губам, отпил несколько глотков. Роберт почувствовал глубоко личное содержание в словах д-ра Хана, который молодым человеком при попытке самоубийства искалечил себя, сделавшись слепым; тридцать лет спустя, чтобы избежать политических палачей, он во второй раз направил оружие против себя. Теперь он говорил о том, что в этом городе, традиции которого его всегда интересовали, ему больше всего импонировало все конструктивное.

— Потрясающе, — сказал он, — как иерархия развилась в органическую бюрократию. Гм. Да. Все символы здесь снова являют простую реальность, насколько я мог увидеть.

— Вы снова можете видеть? — спросил хронист.

— Я просил людей рассказывать мне, — сказал коммерсант, — хотя в городе я снова стал зрячим. Физические увечья, полученные в жизни, в призрачном мире исправляются. Тоже своего рода просветление. Гм. Да. Но я этим не воспользовался. Если для знания своего собеседника мне приходилось довольствоваться тем, как описывают его внешний облик другие, то подумайте, в какое замешательство я мог попасть, когда увидел бы образ, созданный в моем воображении, к примеру образ молодой женщины или ваш, мой друг, когда увидел бы этот образ совершенно иным, конкретным. Нет, уж лучше я буду довольствоваться прежней картиной.

— Вы, — сказал архивариус, — остаетесь неисправимым консерватором.

— Да, — отвечал д-р Хан. — Примите благодарность за все и желаю здравствовать. И передайте, пожалуйста, привет вашей жене.

Он отвернулся от хрониста и включился в общий разговор. Конечно, это была только дань вежливости, когда он попросил передать привет его жене. Слепой, думал Роберт, имел в виду не Анну, а Элизабет. Жива ли она еще?

Вдруг чья-то рука обвила его шею, легкая, словно фея, девушка села к нему на колени.

— Что поделывает моя сестрица Элизабет? — спросила она.

— Эрдмут! — воскликнул Роберт, увидев перед собой узкое лицо с длинными ресницами и печальным ртом. — Сейчас я не знаю, что с ней. А раньше, помню, она сильно тосковала по тебе.

— Все горевали обо мне, — сказала Эрдмут. — Потому что любили меня. И мужчины. Ты тоже, я знаю. Никто не хотел понять, что я вынуждена была бежать от самой себя, искать спасения в гашише, чтобы погружаться в призрачный мир образов, наполнявших сердце сладостной болью. Что можете вы противопоставить моему искусственному счастью, когда нет естественного?

— Ты, Эрдмут, — сказал Роберт, — думала больше о себе, чем о других, слишком потакала своим желаниям и сомнениям. Стремление сохранить самое себя переросло в страсть к саморазрушению.

Она плотно сжала губы, глаза ее светились каким-то лихорадочным блеском.

— Я знаю, — зло сказала

она, — каково это, когда демоны всю жизнь преследуют тебя. Такое и здесь не забывается.

— Забывается, — возразил он.

Она замотала головой.

— Я верила в это, когда пришла сюда. Но принуждена была перемалывать камни в пыль. Я не добрый дух для сновидений живых.

— Ты давно стала смиренным духом моей жизни, — сказал он. — Поверь.

— И все же ты не узнал меня тогда.

Он удивленно посмотрел на нее.

— В то раннее утро у фонтана, — пояснила она, — когда я набирала воду.

— Ты была среди тех девушек?

Она молча кивнула.

— Откуда мне было догадаться, что ты могла быть там! — воскликнул он. — Ведь ты давно уже умерла, а я не знал тогда, что это за город.

Он смотрел на ее юное девичье лицо, на котором отражалось столько же вины, сколько и невинности.

— Ты навсегда остался во мне молодым, — сказала Эрдмут.

Он почувствовал легкое дуновение, когда она вспорхнула с его коленей и поспешно вернулась на свое место.

Леонхард обратил внимание архивариуса на то, что свечи, стоявшие перед гостями, медленно тают. Роберт, обходя вокруг стола, приветствовал своих прежних друзей. Это было последнее свидание с каждым из них. Радость и боль сжимали его сердце, он с трудом справлялся с чувствами, охватившими его. Душа озарялась светом воспоминаний, и слова, которыми он обменивался с друзьями как последним благом бытия, были беспомощным выражением верности и благодарности сердца. Он приветствовал Лахмара, который прошептал ему, что Хенна теперь погибнет, как когда-то Атлантида; снова радовался старому, убеленному сединами старшему почтовому советнику из Хафельштадта, который с мудрым спокойствием процитировал на латыни несколько мест из "Тускуланских бесед"; он выслушал слова неустрашимого Йори о том, что люди меркуриева века так и не смогли постигнуть смерть как магию жизни, в чем он убедился по прибытии в город, пускай и несколько преждевременном, но поворот к урановому веку, который он предсказал, руководимый голосами свыше, наконец-то, кажется, начинается.

— Я знаю, граф Йори, — сказал Роберт, — что ваше удивительное сочинение хранится у нас в Архиве.

— Добрый вечер, Роберт, — услышал он голос рядом с собой.

Он удивился, увидев перед собой молодого врача, который находился в морском плавании, когда Роберт уезжал сюда. Глубоко сидящие, чуть раскосые глаза светились стеклянным блеском и казались еще светлее на темном, заросшем щетиной лице.

— Теперь, наверное, я был бы хорошим врачом, — сказал он, — когда мне открылась тайна Гераклита.

— В чем же эта тайна?

— Смерть — закон жизни, — сказал врач.

Вопрос о цели жизни, сколько знал Роберт, всегда занимал доктора Питта, который был моложе его на десять лет; тот не раз излагал ему свою философию, когда они, бывало, засиживались с ним далеко за полночь за беседой.

— Ты пережил сильный страх в момент смерти, столь неожиданно настигшей тебя?

— Неожиданно? — скептически переспросил доктор Питт.

Нет, он не ропщет на свою судьбу и хотел бы, чтобы и Доретта поскорее утешилась и не оплакивала его.