Город ведьмы
Шрифт:
– Не смей так говорить, - тихо, но твердо сказала она. Воздух вокруг нее будто сковало льдом, а Марку захотелось забиться куда-то подальше. Он еще никогда не видел мать разгневанной.
– Не смей оскорблять мою мать!
Голос ее повис звенящим эхом под сводами дома. Все вокруг будто замерло, и Марку вдруг пришла мысль о часах: а не могут ли они сами остановиться? Или того лучше - пойти назад? И всей этой сцены попросту бы не было! Радость, охватившая его, вмиг померкла, потому что отец вдруг завопил:
– Убирайся отсюда немедленно! И бастарда своего забери! Он мне никто, поняла! Никто!
Резко
– Мы что, должны ехать на этом?
Мать, будто и не заметившая его заминки, гордо подошла к телеге и уселась на козлы. Платье ее уже наполовину промокло, длинные волосы нещадно трепал ветер. Она повернулась лицом к дому. Затем строго посмотрела на сына, и тот понял, что его мнение мало кого волнует. Сбежав со ступенек, он забрался на место рядом с матерью и оглянулся на поклажу: холщовые мешки лежали на пожухлой соломе, а среди них валялось несколько книг и кое-что из кухонной утвари. О материнских драгоценностях не было и речи, равно как и об игрушках Марка. Мальчик почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он повернулся к дому и привычным взглядом скользнул по окнам второго этажа - там, из окна его комнаты, за ними следило чье-то бледное лицо. Показав ему язык, Марк прижался к матери.
– Они еще пожалеют об этом, - прошептал он.
Она не ответила.
Все снова переменилось. Теперь уже Марк, немного повзрослевший и явно обнищавший, судя по потрепанной одежде, среди ночи крался по проселочной дороге. Где-то лаяли собаки, а сам он только что нечаянно вспугнул ворону, разразившуюся громким пронзительным карканьем. Марк испуганно отпрянул и поспешил спрятаться за ближайший фонарь, но никто на улице так и не появился. Глубоко вздохнув и посчитав про себя до пяти, он двинулся дальше.
Особняк Марк знал как свои пять пальцев: все входы и выходы он обследовал, едва научился ходить. Часто по ночам, когда ему не спалось, он убегал из дома на улицу, чтобы поваляться на берегу пруда в тени развесистой ивы и полюбоваться звездами. Ни разу его не поймали, чем он очень гордился. Но много ли изменилось за время его отсутствия?
На свой страх и риск он решил пробраться через кухню - так быстрее было дойти до кабинета мэра, в котором хранились все важные вещи и документы. Из кухни прямо на второй этаж вела неприметная лестница, по которой мало кто ходил из-за ее крутизны и ветхости, но Марка это не смущало. Дверь черного входа оказалась открыта, и он легко проскользнул сперва на кухню, а потом и на лестницу. Одна из ступенек протяжно и жалостно скрипнула, но Марк уже взлетел на площадку и скрылся за дверью кабинета.
В комнате было темно и пахло пылью. Тусклый лунный свет освещал широкий дубовый стол, на котором аккуратно по стопочкам были разложены бумаги, на стенах висели картины, а у левой стены возвышался книжный шкаф, заслонявший небольшое бюро, ключ от которого мэр всегда носил с собой. Марк первым делом бросился к бюро, и оно - о чудо!
– было открыто. Но в нем ничего, кроме
В ящиках стола тоже ничего не оказалось. Марк перерыл все бумаги вдоль и поперек, но так и не обнаружил того, что нужно. Открыв нижний ящик, он вдруг наткнулся на синий свиток бумаги. Осторожно взяв его, Марк развернул документ и увидел большие черные буквы:
ЗАВЕЩАНИЕ
Марк понимал, что едва ли найдет там свое имя, но слабая надежда, как искра, блеснула в нем, и он повернулся к окну, чтобы прочитать...
– Тебя там нет.
Голос был ровный и холодный, но Марк едва не подскочил. В дверях стоял высокий тонкий юноша с длинными белыми волосами. Глаза его настолько светлые, что казались почти полностью белыми, сверлили Марка.
– Доброй ночи, Филипп.
– Не могу сказать, что рад тебя видеть, братец.
Между ними повисло напряженное молчание. Марк аккуратно свернул завещание и положил обратно в ящик.
– Что ты тут делаешь?
– надменно спросил Филипп.
– Отец ясно дал понять, что тебе не рады.
– Пришел потолковать с батюшкой, - весело ответил Марк.
– Видишь ли, хочу позаимствовать одну безделушку.
– Не эту ли?
– Филипп небрежно вытянул вперед руку, и вдоль его пальцев заструилась серебряная цепочка, на которой висел небольшой темный ключ.
– Откуда ты...
– Знаю?
– юноша откинул назад свои длинные волосы и сделал шаг в сторону Марка. Тот сделал шаг назад. Филипп усмехнулся.
– Я слышал, что случилось, и предполагал, что ты можешь появиться. Она же всегда тебе рассказывала эти глупые байки про часы.
– Это не байки, - Марк насупился, как ребенок.
– Отдай мне ключ.
– Возьми, - Филипп равнодушно пожал плечами.
– Обещай мне только никогда не появляться здесь.
– Думаешь, я тоскую по этому месту?
– спросил Марк с вызовом, стремительно пересекая кабинет и выхватывая ключ у брата.
– Надеюсь, что мне никогда больше не придется прийти сюда.
– Я тоже, - кивнул Филипп, провожая Марка взглядом за дверь.
– Только часы не ходят назад, Марк. И не воскрешают мертвых.
Но тот уже ничего не слышал, пропадая в темноте ночи.
Картина снова изменилась. Марк видел ту же самую ночь, но он уже выходил из маленькой темной двери в подножии белой башни. Руки его были изрезаны, лицо покрыто дорожками от высохших слез. Серебряная цепочка обвивала шею, а на ней болтался злосчастный ключ. Марк сел под циферблатом, прислонившись к стене башни, и смотрел в небо. У него ничего не вышло.
– Привет, - сказал тонкий голос прямо у него над ухом.
Марк повернул голову и наткнулся на девочку лет шести. Она смотрела на него с любопытством, как на диковинную зверушку.
– Привет, - буркнул он.
– А почему ты плачешь?
Марк вытер кулаком покатившуюся слезу со щеки и отвернулся.
– Я не плачу.
Девочка присела рядом с ним на корточки и сказала:
– Время, как птица, может больно клюнуть, но улетит еще быстрее. Так всегда отец говорил.
Марк повернулся к ней и внимательно посмотрел в ее круглое лицо, которое было слишком близко к нему: