Город собак
Шрифт:
Я раздавлена и уничтожена!
Сегодня нотариус передал вот это письмо:
«Дорогая Эми! Волею провидения я знаю всё. Поверь, безумно горько разочаровываться в той, кого считала своим другом. Мне искренне жаль тебя, Эми! 26 декабря я составила завещание на твоё имя, но теперь вынуждена вновь переписать его. Всё состояние, включая движимое и недвижимое имущество, общей стоимостью… миллиардов долларов, после моей смерти я завещаю китайской хохлатой собаке Кики. После его кончины деньги перейдут на нужды благотворительности. Тебя, Эмили Бэнкс, прощаю и посему
Матильда Рокфюллер
P.S. Комната и жалованье остаются за тобой лишь в том случае, если в корне изменишь своё отношение к животным, в частности, к „мерзавцу“ Кики. За этим любезно согласился проследить мой нотариус мистер Трамп.
P.P.S. Запомни, детка: если однажды в детстве ты оторвала бабочке крыло — тебе и это зачтётся. Ни одно зло на свете не проходит бесследно. На небе бухгалтерия заведена на каждого».
Теперь ты знаешь всё, дорогой Даэри, и можешь умереть спокойно. Жаль, что на самом деле ты не человек, а лишь девичий дневник в дешёвом переплёте из искусственной кожи. Если бы ты был хитрее, то не стал бы лежать на рабочем столе, дожидаясь, когда старуха прочтёт тебя, а убежал бы и спрятался. Но ты не виноват, дорогой мой. Для меня ты всегда был самым родным и близким.
Под покровом ночи я торжественно сожгу тебя в Центральном парке — самом сердце Нью-Йорка. Согласись, не каждый дневник удостаивается такого. Прощай!
Твоя Эми
P.S. Кики немного погрыз тебя, но прошу, не обижайся. Бедняжка очень страдает из-за потери хозяйки. Пойду проведаю, как он там…
Добрая душа
Иван Иваныч был добрая душа. Конец сороковых — время голодное, много по улицам собак да кошек бродяжничало. Старик, в войну служивший в госпитале хирургом, подбирал их, выхаживал — раны лечил, переломы, ушибы. Несладко приходилось четвероногому брату в ту пору…
Почерневший брусчатый домишко на окраине всегда был полон: кошки и собаки жили тут дружно. Народ судачил: «Детям есть нечего, а он псарню развёл». Не нравилось людям соседство сердобольного старика. Шум, гам, острый звериный запах раздражали. А больше всего не по нутру было тихое, одинокое счастье деда. И всё-то время улыбчив, весел, точно блаженный. Как ни спросишь: хорошо у него всё да ладно. Даже на потерянную на войне руку не сетовал. Работать не мог, пенсию по инвалидности получал — сущие крохи. Чему веселиться? Одним словом, странный был старик, не такой, как все. Не любили его в городе.
Жаловались на Ивана Ивановича в райисполком, инспекции наведывались с проверками, приказами «разогнать зоопарк к чёртовой матери». Но животные жили в доме старика и даже приносили потомство. Соседи нередко подбрасывали деду щенят, котят — слепых ещё, новорождённых. Всех забирал — жалко, живая тварь всё же.
Именно так оказался у Иван
Всех сильнее ненавидел старика Серёга Лютнев, по прозвищу Лютый. Глаза цвета линялой бирюзы, тонкие, энергично опущенные по углам губы. Лютого, предводителя местной шпаны, боялась вся округа. Пострелять Воробьёв, залезть в чужой огород, поджечь кошку — парню было в удовольствие. За хладнокровие пацаны его уважали, особенно приятели: Гнилой и Пашаня. По иронии судьбы окрестили их «Тремя мушкетёрами» — звучало солидно. Пашаня, Лютый и Гнилой — даже прозвища их, произнесённые вместе, ловко укладывались в четырёхстопный ямб.
Не раз Лютый наведывался к одинокому старику. То стекла битого во двор подсыплет, то ливанёт бензина в колодец. Всякое бывало.
Вот и сегодня от нечего делать предложил Гнилой:
— Айда к Однорукому в гости!
Одноруким они звали меж собой Иван Иваныча.
Гнилой — высокий, худощавый, развинченный паренёк. Походка его, как и речь, была нервной, пружинистой. Суетливая развязность, запуганность Гнилого, странно граничившая с наглостью, назойливое любопытство нередко выводили из себя даже его приятелей.
— Точно! Собачек навестим, — с ожесточением насасывая папироску, ухмыльнулся Пашаня — верная тень Лютого — маленький сильный крепыш с наклонностью к сытой полноте и асимметричным, изъеденным оспой, лицом. Обведённый зеленовато-пурпурным синяком глаз его заплыл и превратился в узкую щёлку.
— А чего? Пошли, — дал добро Лютый, бережно бычкуя окурок и подымаясь с завалинки.
В радостном возбуждении направились приятели к дому, что на окраине. Подбитый глаз Пашани, и тот излучал праздничное сияние.
— Нет никого, — оседлав низенький щербатый забор, заключил Лютый. Послышался тонкий тревожный лай — почуяв чужих, собаки заголосили.
— За мной, — скомандовал Лютый и ловко перемахнул в сад.
— Покусают… — струхнул Пашаня.
— Не дрейфь! Однорукий их запирает.
Мягкими, беззвучными движениями пацаны перелезли через забор.
Уверенным взглядом Лютый обвёл двор. Возле губ залегла усмешка: собаки в доме закрыты. Во дворе на привязи лишь две куцехвостые дворняжки.
— Жи-ирная, — ткнул Лютый пальцем в белую косматую собачонку. Псинка металась у будки и глухо тявкала.
— Да она того: беременная, — брезгливо скривился Гнилой.
Оскалившись, собака зарычала. Гнилой отпрыгнул в сторону и с опаской покосился на приятелей, тут же смутившись собственной трусости.
— Ну ты герой! — покатился Пашаня. — Шавки испугался!
— Ах ты! — заорал Гнилой с досады и со всего маху саданул собаку ботинком. Та жалобно взвыла, попытавшись укрыться в будке, но её свалил новый удар. Собака упала на спину и отчаянно завизжала.