Город сестёр
Шрифт:
Шило аккуратно выкрутил из старческих рук оружие. А Пашка плеснул деду бодрости и разбудил его.
Открыв глаза дед спокойно посмотрел на двух, обвешанных оружием, бойцов.
– Вы кто?
– Мы спасатели, отец. Как ты?
– Да как, как... Хреново... Кто-то ещё выжил?
– Нет, отец. Ты единственный.
– Это только у нас такое? Или по всей стране?
– Это по всему миру, дед. Давай собирайся. Мы сейчас прошвырнёмся по погребам, и сусекам. Соберём кое-что из жратвы и поедем.
– По этой улице, в сторону шоссе. В центре.
Мужики забрали у деда ствол. Во избежание суицида. Дали тому хлебнуть живца. И поехали мародёрить.
Через два часа, забили неваляху мешками с мукой, банками с вареньем, упаковками с шоколадом, сладостями, орехами и сухофруктами. Даже корм для Тобика нашли.
Вернулись к старику. Зашли в избу всей бригадой.
Тот, как сидел на диванчике, так и остался. Даже позы не изменил.
– Ну что, отец, поехали.
– Нет, деточки, вы уж простите. Я никуда не поеду. Тут у меня моя бабка похоронена. И я тут помру. Куда мне...
Бабка села на табуреточку перед стариком.
– Видишь ли дедуля... Теперь, с некоторого момента, ты стал вроде как бессмертным. Это не шутка, это всё очень серьёзно. Тебе сейчас надо решить. Или ты останешься здесь и действительно отдашь Богу душу на этом совковском диване. Или едешь с нами, становишься молодым и живёшь вечно. Ну, конечно, если голову не засунешь в какую-нибудь задницу. Вот посмотри на эту молодую красавицу, - она ткнула пальцем в себя, - мне сейчас шестьдесят пять. На размышления тебе десять минут.
Дед спокойно смотрел на гостей.
– Вижу, что не врёте. Да и то сказать, очень уж дивная была бы ложь.
Подумал маленько.
– Ладно, поехали. Умереть я всегда успею.
Когда усаживались в пепелац, хватились Тьмы. Замерли, прислушались. Таня появилась из-за зарослей подсолнечника. Её мотало, как пьяную. В одной руке она несла снятый шлем, в другой волокла по земле автомат.
Пашка вылетел со своего места, подлетел к девушке, заоглядывался насторожено.
– Тьма, что?! Что случилось?!
Таня белыми, трясущимися губами, сказала.
– Там... Мальчик...
Ноги у неё подломились, и если бы не Скорый, она бы рухнула в дорожную пыль.
Пашка поднял Танечку на руки и потащил в машину. Скомандовал Бабке.
– Пощупай - что там такое.
– Да ничего там нет. Схожу-ка я посмотрю, что она нашла...
– Погоди, я с тобой, - сказал Шило, снял с предохранителя автомат и они, на пару, ушли за стену подсолнухов.
Секунд через двадцать вернулись. Лица у обоих напряжены.
– Ну, что?
– Там мальчик, - объяснила Бабка, - белокурый, такой. Кудрявый. Одна голова и часть позвоночника...
Бригада усадила старика на место кваза и покатила домой.
Тьма, всё никак не могла прийти в себя. Пашка вливал в неё бодрости и спокойствия. Она немного начинала соображать, и тут же снова проваливалась в чёрный психоз.
Не плакала. Нет. Просто мысли у неё начинали путаться и Танечка уходила в бредовое беспамятство. Она закрывала лицо руками, начинала раскачиваться и тихонько стонать.
Бабка скомандовала.
– Короткий, останови.
Перегнулась через несущую ферму, достала из ладанки шприц и полкубика вколола Танечке в бедро.
Пашка следом вплеснул волну самообладания. Перекорячился на средний ряд, поднял Тьму и посадил себе на колени. Прижал. Пользуясь телесным контактом подавил в её мозгу все очаги возбуждения. Танечка затихла.
Бабка спросила.
– Усыпил?
Скорый покивал.
– Да.
– Ну и правильно. Ох Тьма! Чувствительная какая! Если честно сказать - мне и самой от такой картинки не по себе. Но какая непослушная! А! Вот чего она пошла за подсолнухи?
Беда объяснила.
– По-маленькому пошла.
– А что, нельзя было за луноходом все дела сделать? Ну ладно. Хреново, конечно, но будет ей урок.
Скорый приопустил спинку Таниного сиденья, пристегнул девушку ремнём безопасности, так, полулёжа, она и поехала. Спящая.
Как и подсказала Анюта, завернули с Воскресенки. Заехали в село с севера и сразу покатили к школе. Поближе к борщу и свежему хлебу. Разбудили Тьму, и всем гамузом зашли внутрь.
Но столовая оказалась закрыта.
Со второго этажа спустился мужичок.
– Здравствуйте. Вы к кому?
Бабка объяснила.
– Мы к маме Рае. Борщеца похлебать.
– Она занята. В лазарете.
Скорый насторожился.
– А что у вас случилось.
– У нас горе. Любушка на мину наступила.
Скорый встрепенулся.
– Где она?
– Наверху, в лазарете.
Пашка метнулся наверх. В первой же классной комнате стояли несколько больничных коек. Все пустовали, кроме одной. Которую окружили люди.
Над Любушкой, вовсе не женщиной, а той самой девочкой, которой Бабка подарила золотую клипсу, склонился мужичок. Знахарь. Над его руками, которые лежали на груди раненой, клубилось неяркое сияние. Знахарь слабый.
Пашка ни слова не говоря, подошёл к лежащему ребёнку с другой стороны, растолкав стоящих вокруг, наклонился и тоже положил руки ей на грудь. Просканировал организм. Про себя выматерился. Ноги превратились в месиво. Крови потеряла больше половины. Спросил.
– Спек вкололи?