Город пропащих

Граков Александр

– Ну, как знаете... Дело хозяйское...
– Видно было, что Федор не одобрял решение хозяина, но спорить с ним сейчас было бесполезно.

– Арт, - послышался за дверью слабый голос Елены, - я хотела поговорить с тобой.

– Я пошел.
– Федор встал, а женщина уже входила в комнату. Увидев Федора, она замерла на мгновение, а потом, вздохнув, проговорила:

– Это даже хорошо, что Федор здесь. Только ты, Арт, не спрашивай меня ни о чем. Скажу, и все...
– Она посмотрела долгим взглядом на сияющее под солнцем море на картине, перевела глаза на мужа: - Это нападение устроил некто Купцов. Больше я ничего не знаю.

Ее,

видно, опять повело, но она успела опереться на спинку массивного стула. Федор осторожно взял ее под локоть и посадил. Аджиев смотрел на жену, сморщив лицо, и непонятно было: то ли от боли, то ли от страдания за нее.

Невысокий седоватый человек в безукоризненном фраке стоял перед камином в своем кабинете в "Золотом руне", довольно уютном, но слишком аккуратно прибранном. Он курил трубку, задумчиво уставившись в пространство. Он размышлял с той сосредоточенностью, которая характерна для человека, имеющего высокое и устойчивое положение. Лоб его полысел от прилежания и сноровки, которую он проявлял в любом деле, за какое бы ни брался. В эту минуту он особенно остро чувствовал, что привычную ему жизнь подтачивает беспредел вышедших из повиновения и взявших на себя несвойственные им функции "авторитетов". А ведь он потратил немало сил, чтобы направить их неорганизованную массу в очерченное им русло.

Конечно, страна переживала тяжелые времена, ее разъедали бюрократические порядки с их идиотскими ограничениями, к тому же все эти новоявленные писаки и умники, вечно болтающие о правах человека, так и лезли в сферу, куда им доступ должен был быть закрыт.

Капитал и те, кто им владеет, - становой хребет жизни. И ему должно быть подчинено все. Капитал - это и суд и закон. А кто не понимает этого, тому не следовало и жить.

Он хмурил прямые брови над прямым разрезом серых глаз, прямым, коротким обрубленным носом. Ему предстоял неприятный разговор, и он внутренне готовился к нему, стараясь настроить себя так, чтобы не нарушить душевного равновесия. Потому что все эти ублюдки, на которых он тратил свой драгоценный мозг и немолодую уже жизнь, не стоили этого.

В дверь стукнули, а затем она робко открылась, и появилось заискивающее лицо Мирона Витебского.

– Можно, Генрих Карлович?
– угодливо спросил он.

– Да, я звал тебя...
– брезгливо сказал человек во фраке. При этом он покрутил кистью правой руки, как будто готовился дать затрещину вошедшему.

Мирон вошел и остался стоять, потому что стоял и, по-видимому, не собирался садиться хозяин кабинета.

– Что происходит, Мирон? Ты не можешь мне объяснить? Радио сообщает какие-то подробности, а я в полном неведении, хотя все это касается меня напрямую.

– Да...
– Мирон опускает глаза, а потом вскидывает их на Генриха Карловича.
– Я тоже узнал обо всем слишком поздно. Я предупреждал его. Но ведь мне нельзя было раскрыть все планы... Вы же не хотели посвящать его...

– А, так это я во всем виноват?
– Шеф, а он именно шеф, начальник, босс, он - все для этой бестолковой кодлы низкопробных уголовников, разражается саркастическим смехом: - Я, который потратил столько сил, времени и собственных средств, чтобы объединить вашу шоблу в какое-то подобие цивилизованной организации, чтобы не перестреляли всех поодиночке. Наладил связи, вышел на эту затраханную Думу, на правительство, наконец. И я теперь виноват, что какой-то дурогон наезжает на крупного дельца, уважаемого человека,

мать его, из которого при умелом обращении можно золотые веревки вить?

– Шеф...
– шепчет Мирон.

– Молчать!
– кричит Генрих Карлович.
– Он все испортил, озлобил его. Как теперь вести с ним переговоры? А если Китаец дознается, кто это организовал? Я ведь пошел против своих же правил, когда приказал убрать Крота. А теперь как быть? Если он с нами, то контакты с Аджиевым невозможны. Как быть, я спрашиваю?

– Исключить из членов корпорации, - льстиво замечает Мирон. Запретить приходить в "Руно". Лишить членской карточки.

"И нажить влиятельного врага", - мысленно добавляет Генрих Карлович. Он молчит, представляя, что сейчас за отринутым Купцовым потянется, как за обиженным лидером, мелкий уголовный планктон, который может доставить немало неприятностей.

Мирон переминается с ноги на ногу. Он понимает все сомнения и опасения шефа. Тот не хотел делиться с Купцовым процентом от прибыли с предполагаемых общих дел с Аджиевым. Теперь хлебает... Но, конечно, выход из положения найдет. Махинатора такого класса, как Генрих Карлович Шиманко, еще поискать. Если уж он сумел найти подходы к некоторым министрам...

Дверь открывается без стука. Таким правом пользуется здесь только один человек - личный секретарь Генриха Карловича Яков Захаров. Яков возбужден и зол, он видит Мирона, лицо его кривится (они не переваривают друг друга), и он говорит своим манерным голосом певца из цыганского хора:

– К вам рвется Купцов. Я не знаю, что делать. Вы примете его?

– Пьяный?
– совершенно спокойно спрашивает Шиманко.

– Да уж, конечно, принял...
– брезгливо цедит Яков.

– Пусть идет, только предупреди, чтоб не шумел здесь. Хорошенько предупреди.

Мирон пятится к двери:

– Мне лучше уйти.

– Нет, - говорит с улыбкой Генрих Карлович.
– Останься. Этот разговор мы проведем вместе.

Яков уходит, и только тогда Шиманко садится в кресло, а Мирон Витебский пристраивается на мягкий стульчик в углу.

Когда Купцов появляется в кабинете, Генрих Карлович уже про себя решил его судьбу. Теперь главное избежать скандала, но при виде смертельно напуганного Купцова Шиманко понимает, что сломить его не составит труда.

– Да как же ты отличился так, Павел Сергеевич?
– спрашивает он почти добродушно.

Глазки Купцова так и бегают, шарят по комнате, задерживаясь то на невозмутимо сидящем Мироне, то на почти по-отечески внимательном лице Генриха Карловича.

– По всем расчетам, прокола быть не должно было, - начинает он.

– Да ты садись.
– Шиманко указывает на кресло перед собой.
– По всем расчетам...
– повторяет он, улыбаясь.
– Где твое исконное воровское суеверие? Чутье потерял?

– Ребят подобрал...
– шепчет Купцов, - профессионалов...

– Четыре трупа...
– вскользь говорит Мирон.
– А еще если пятого найдут.

– Нет, нет...
– вскрикивает Павел Сергеевич. Он совершенно раздавлен.

– Ведь не твое это дело, Купец, - как учитель в школе к второгоднику, обращается к нему Шиманко.
– Ладно. Сопли размазывать не будем. Завтра же собираешься и сматываешь отсюда удочки. Ясно? Поезжай, куда хочешь, но чтоб в столице духа твоего не было. Хочешь - на Канары, хочешь - в Мухосранск... Куда глаза глядят. Месяца на два, не меньше. А там - будем посмотреть...