Город пахнет тобою...
Шрифт:
Исчезает под ногами земля,
Сбой системы, непредвиденный сбой.
И твоя любовь уже не твоя,
А твою имеет кто-то другой.
— Послушай, чтобы ни случилось, это не смертельно в любом случае. Нет, ну есть, конечно, какие-то серьезные и смертельные моменты, но даже если это и так, то все равно как-то надо стараться жить и улыбаться. Жить надо так, чтобы там наверху сдохли или от смеха, или от зависти.
Виноватых бесполезно искать,
Надо заново учиться любить.
Все равно любовь придется
И придется каждый раз находить.
— А вообще, я тебе скажу, одну вещь: к жизни ни в коем случае нельзя относиться серьезно. Это такая игра, понимаешь?
Останься со мной, не предавай меня.
Взлетают на воздух мои города.
Останься со мной, не предавай меня.
Взлетают на воздух мои города.
— Я читал однажды о профессоре-еврее, который попал в гитлеровские лагеря. Он не мог изменить того, что происходило с ним: унижения, смерть друзей, невыносимые условия. Но однажды он додумался до простой вещи. Да, в жизни бывают проблемы, которые невозможно решить усилием воли. Но в нашей власти изменить свое отношение и не пускать их в сердце.
Поздравляю, все сначала, ура!
Все сначала, значит, все впереди.
Нет и не было тебя и меня,
Нет и не было огромной любви.
— Боже! Может быть, ты не понимаешь по-немецки. Do you speak English?
Останься со мной, не предавай меня.
Взлетают на воздух мои города.
Останься со мной, не предавай меня.
Взлетают на воздух мои города.
— Твой чай. Пожалуйста, выпей. Ты согреешься и успокоишься. Пожалуйста.
Под ногами шепот гравия,
Шорох гравия, грохот гравия.
Может он напоминает мне,
Что на грани я.
— А еще вот был случай. Тоже очень известный… Ничего, что я сразу на ты? Но если ты против, то могу и на вы. Просто, когда девушка плачет, это плохо. Девушки должны улыбаться. Говорят, что когда красивые девушки улыбаются, ангелы на небесах радуются.
Все нормально, все по-прежнему,
Но дрожу я под одеждою,
Просто кислорода в городе
Не хватает мне, задыхаюсь я
Без тебя…
Я выключила плеер. Мало того, что там закачана какая-то ерунда, которая сейчас окончательно раздавит мое убитое горем сознание, так еще и этот урод напротив решил меня достать своей болтовней.
— Я не понимаю по-немецки, я не говорю по-английски, отвалите от меня, пока я вас не послала по-русски, — устало выдохнула я на родном языке. Улыбаться нет сил.
— О, ты есть русский? — оживился парень. — Я учить русский школа. Но плёхо. Очень плёхо. Smile, please. — И добавил по-немецки: — Тебе бы пошла улыбка. — Опять перешел на англо-русский: — Tea. Пожалуйста. Tea, sugar, lemon. Drink. Пожалуйста.
— Что вам надо от меня? — смилостивилась я над несчастным, перейдя на знакомый ему язык. — Если вы хотите меня ограбить, то у вас ничего не выйдет. Кроме документов у меня с собой ничего больше
— Боже! Какое счастье! Мой русский так плох, что я бы не смог на нем полноценно общаться. Мне ничего не надо. Но мне бы не хотелось, чтобы ближайшие полтора часа сидящая напротив девушка рыдала и всячески портила мне настроение своим убитым видом. Пейте чай. Вы замерзли.
Я не отважилась поднять бокал. Мои руки так дрожали, что я рисковала не донести его до рта. Наклонилась над чашкой, пригубила слишком сладкий напиток.
— Я еду с похорон. Бабушка умерла. Знаете, я очень ее любил, но последний год мы не общались. Она всегда была для меня особенным человеком, а потом как-то так получилось, что мать поссорилась с теткой, семьи начали враждовать, а бабушка вот… Я даже ей не звонил, хотя часто вспоминал. Я не мог ей позвонить, хотя хотел. Тетка сменила квартиру, переехала в деревню. Хотя нет… Наверное, я не хотел. Я был обижен. А вчера, стоя у ее гроба, я мысленно просил прощение за то, что не звонил и мой эгоизм мешал быть с ней до конца.
— Соболезную.
Он молчал, видимо, ждал от меня аналогичного откровения. Я маленькими глоточками пила чай.
— Вы из России, да? У вас акцент.
Кивнула.
— Давно в Германии?
— Полгода.
— Меня Штефан зовут. Штефан Шолль. Я креативный дизайнер в рекламном агентстве. — Протянул мне руку.
Я пожала ее.
— Мария Ефимова. Журналист. — Содержанка и блядь.
Он широко улыбнулся, обнажая белоснежные крепкие зубы.
— Первый раз вижу рыдающего журналиста. Мне всегда казалось, что они такие прожженные и толстокожие, что их ничем нельзя достать.
— Я тоже впервые вижу дизайнера, который выбрит и ухожен. Обычно это нечто обросшее и вонючее, похожее на шимпанзе, — тут же ехидно огрызнулась я.
Штефан ухмыльнулся.
— Да, журналист. Вижу. Позволь, я закажу тебе еще чаю? Или, хочешь, кофе?
Штефан был симпатичным молодым парнем, лет двадцати пяти — двадцати восьми. Густые светло-русые волосы, словно он раньше носил полу-каре, а сейчас решил отращивать. Серые глаза. Обычные губы. Утонченные черты лица. Его можно было бы назвать настоящим арийцем. По крайней мере, именно такими я их и представляла. Типичный немец.
Я почти не разговаривала. Отвечала односложно. Штефан поведал мне о своей семье и работе. Рассказал про сестру, с которой раньше жил, пока она не вышла замуж. Про маленькую племянницу. Я не слушала. Просто кивала, пропуская подробности мимо ушей. Его болтовня не давала мне думать, вспоминать, прокручивать. Он задавал вопросы, то так, то этак заходил, пытаясь узнать что-то обо мне. Я отделывалась общими, ничего не значащими фразами. Он отвлекал меня, переключал. Я не шла на контакт. Но слезы высохли. Интересно, что ему на самом деле надо? Не может же он просто так сейчас заговаривать мне зубы?