Город на холме
Шрифт:
– Кто здесь главный?
– Святой, Благословен Он, – без всякой паузы ответил наш младший, еще даже не шестнадцатилетний, Итамар совершенно детским голосом. Дай Бог, у него до призыва осуществятся нормальные для подростка перемены, иначе ему в армии проходу не дадут. Когда у меня в этом возрасте менялся голос, я молчал сутками – так стеснялся.
Посетитель повернул ко мне окаменелое лицо, перечеркнутое темными очками.
– Это ты тут детям мозги промываешь?
– Нет, это они мне мозги промывают.
– Сегодня ночью вас будут выселять. Есть постановление суда. Уйдите лучше по-хорошему.
– Прекратите это наглое вранье, – возмутился
– Потом не говорите, что вас не предупреждали, – ответил незванный гость, садясь в машину.
Зашуршал гравий, и все стихло.
– Шрага, грузи караваны на платформу. Начни с тех двух, где мы спим. Шауль, сложи книги, как договаривались. Ящик там под столом. Итамар, начинай варить кашу, солнце высоко уже.
Из этого я понял только про караваны на платформу и то не совсем. Оказывается, я умею не только командовать, но и подчиняться. Через полчаса от нашего форпоста осталось голое место, а Алекс подтянулся ко мне в кабину.
– Не переживай. Это временно. Очень временно. Отвези на стоянку за автомастерской Вайса. Он предупрежден. А ты приезжай назад.
– Последняя фраза была лишняя.
К тому времени как я обернулся с караванами, Итамар уже сварил кашу. Целый котелок, зернышко к зернышку, ячменной каши. Аквамаринового цвета зерна напоминали малкины четки, по которым она молилась за меня. Сегодня ночью нас всех побросают в скотовозки, завтра арабы придут злорадствовать, пасти овец на земле поселения Гиват Офира. Овцы наедятся ячменных зерен с крысиным ядом и умрут от многочисленных внутренних кровоизлияний. Слава Богу, Малка этого не видит. Она говорит о Земле Израиля, как о живом существе. Любой кусок земли, до которого она дотрагивается, будь то клумба или цветочный горшок, начинает цвести. Что до меня, то я считаю, что самое худшее, что можно сделать с Землей Израиля – это осквернить ее недоверием к Тому, Кто ее нам завещал. Осквернить и отдать врагу. Латексовые перчатки прилипли к рукам. Мы оставляли зерна порциями не больше щепотки – под колючими стеблями, за бугорками, в укромных местах. Я не привык столько времени стоять нагнувшись, да и работа была для более тонких пальцев. Все очень старались, никто не отлынивал. Пока помолились, пока поели, наступили жаркие сумерки. Молились по скопированным из молитвенников листочкам, а сами книги были уложены в ящик и закопаны под старой оливой. Мы сюда вернемся. Еще раз, еще и еще. Сколько потребуется.
Ночь спустилась. Из Дейр Каифата доносилась беспорядочная пальба и обрывки музыки. Что-то они там праздновали, свадьбу или обрезание. Мы сидели вокруг маленького костра напряженной молчаливой кучкой. Алекс взял палку, пошарил в костре. В небо взвился маленький рой саламандр, ярких и неуловимых.
– Каждый должен решить за себя сам. Если вы не признаете этот суд легитимным – вы в своем праве. Я назову только имя и дату рождения. Как в плену. У вас конфискуют тфилин. У меня конфисковали в прошлый раз. Проверьте, чтобы было указано в ведомости забираемого имущества, а то могут не вернуть.
За нами приехало не меньше пятидесяти ясамников [257] на четырех машинах. В мегафон нам предложили добровольно проследовать. Никто даже головы не повернул. Господи, где они набрали этих зомби? Все они двигались, как манекены, ни один не посмотрел ни на кого из нас так, чтобы глаза в глаза. Такое впечатление, что они исполняли многократно до этого репетируемый ритуальный танец. Только один раз прорвались
– Ради Сиона не смолчу и ради Иерушалаима не успокоюсь, – нараспев читал Менахем, пока его, выкручивая за руки, тащили в скотовозку. Не знаю, уж чем это ясамника так рассердило, только Менахему надели мешок на голову. Я резко изогнулся, ударил головой державшего меня, он упал.
257
ЯСАМ - полицейские силы специального назначения.
– Немедленно снимите!
– заорал я, изменив своему обычному правилу не повышать голос.
– У него астма!
Двое повисли у меня на руках, а третий зашел спереди и ударил в челюсть. Профессионал чертов. Рот наполнился кровью и осколками сломанных зубов, в глазах было черно, голова заболела. Я резко упал на пол, от неожиданности мои конвоиры меня выпустили. Встал и бегом. В общем, хоть частично, но за любезность удалось расплатиться.
По мере того, как мы ехали по шоссе, отек распостранился у меня во всей правой стороне лица, и я даже обрадровался, что еду не домой. Не показываться же Малке в таком виде, с перекошенной мордой, как после инсульта, не про нас будет сказано. Ощупав карманы, я обнаружил, что исчез телефон. Ладно, может, у кого-то из ребят сохранился. Малка узнает. Я предупредил, что могу исчезнуть надолго.
К тому времени как меня извлекли из машины, никого из наших на дворе уже не было, всех рассадили по камерам. Из-за темноты и головной боли, я даже не понял, где я нахожусь. Поздно, час ночи. Спят они когда-нибудь или нет, доблестные стражи единственной на Ближнем Востоке демократии? Очевидно, нет, потому что через пару часов сидения в одиночке меня отвели в кабинет к следователю.
Внешности шабаковца я не запомнил, тем более что на нем были темные очки в пол-лица. Изменения в собственной внешности волновали меня на тот момент куда сильней.
– Один из ваших людей сломал мне челюсть. Мне нужен врач, – процедил я. Рот еле открывался.
– Врач придет утром. Ты же не ждешь, что мы разбудим его среди ночи ради твоей сломанной челюсти.
– Ну тогда и допрос подождет.
– А это не допрос.
– А что же?
– Беседа.
– Беседа - дело добровольное. Я не хочу здесь торчать.
– Завтра пойдешь домой. Уже сегодня.
– Никуда я не пойду, пока вы детей не отпустите.
– Стамблер, ты не в том положении чтобы ставить нам условия.
Я смотрел поверх его головы, на календарь с изображением молоденькой японки в традиционной одежде.
– Что, по жене соскучился?
Господи, какой я идиот, проглотил столь примитивную приманку. Но и они не ахти какие профессионалы.
– У вас календарь за прошлый год, – мстительно отозвался я. – Непорядок.
– Я вообще тебя не понимаю. Ты же взрослый человек, семейный, успешный, не фанатик. Как тебя занесло в компанию этих мальчишек, которые умеют только пейсами трясти и в солдат плеваться?
На это я даже отвечать не стану. Этот человек никогда не поймет, чем для меня была Офира. Ради очередного продвижения по службе он, не задумываясь, продаст родную мать, причем, не желая старушке ничего плохого. Он никогда не поймет, зачем людям нужно сражаться за что-то большее, чем собственные интересы. Эти фанатичные мальчишки с пейсами в глаза не видели Офиры, но рисковали собой, чтобы не дать восторжествовать ее убийцам. Они вытащили меня из тьмы на свет. Они не дали мне упасть.
– Знаком ли ты с таким-то (известный правый активист)?