Город-крепость

Гродин Райан

Животное зевает: белые клыки, язычок, как наждачная бумага, и сворачивается прямо на моей куртке. Джин не обращает на него никакого внимания. Он смотрит на дальнюю стену, где рядами гнилых зубов усмехаются нарисованные метки.

— Что это за линии?

Смотрю туда, куда он указывает, и вспоминаю, что у меня совсем не осталось месяцев. Только дни. Тринадцать. Цифра пока не поджимает, но, если о ней задуматься, она веревкой сжимается на моем горле. Подношу руку к шее.

— Это... календарь. Что-то типа того.

Джин

прищуривается, его голова наклоняется на несколько градусов.

— Кто ты?

Еще кругляшки. Еще больше ужасных, но правдивых ответов.

А) Не очень хороший человек.

B) Эгоистичный ублюдок.

C) Убийца.

D) Лжец.

E) Все перечисленное.

В этих ответах нет ни грамма вранья.

Снова перевожу взгляд на парнишку. С тех пор как я нажал на курок, сижу как на иголках в ожидании того, что появится призрак моего брата. Но лицо Джина — это все еще лицо Джина. Хотя ярость из него ушла. Его выражение стало мягче, не такое как у тигра, но и жестче, чем у избалованного ши-цу.

Что-то в том, как он стоит, кажется неправильным. Не понять, что именно. Может быть, все дело в ярко-алой крови на рубашке. Или, может быть, мне просто не по душе, что он задает вопросы. Не хочу, чтобы он разглядывал меня так же, как комнату, пытаясь разделить на части и пристально рассмотреть каждую. Найти грязь в плиточных швах.

— Сан Дей Шинг, — говорю я. Все вышеперечисленное.

— Сан, — повторяет он имя моей семьи. Оно отражается от плитки, вылетает в окно и бьется о решетки. Связывает мое прошлое и настоящее в аккуратный узелок.

Подхожу к куче своего барахла, словно я могу убежать от затихающих звуков. Кот не двигается, но громко дает мне знать свое мнение насчет того, что я роюсь в вещах. Там где-то лежит аптечка. Красный пакет с белым крестом, заполненный тем, чем я никогда не пользуюсь (пинцет и зажим для языка не слишком-то могут помочь от боли внутри).

— Что это? — Джин смотрит на мешок.

— Дай взглянуть на руку, — киваю я на его сжатую в кулак ладонь. Она, туго свернутая, покоится у него на груди. Он медленно протягивает руку вперед. Пальцы, словно лепестки, разворачиваются, открывая рану, оставшуюся от спасательного круга. Бабушка назвала бы ее дурной приметой.

— Неплохо.

Неплохо. Да порез настолько глубокий, что я удивлюсь способности парня все еще шевелить пальцами. Ему нужны швы и укол от столбняка. А не какая-то тряпка и бутылочка перекиси.

Но это все, что у меня есть.

Перекись шипит и пенится на порезе, словно бешеный волк. Парню адски больно, но он даже не морщится. При свете я вижу и другие его шрамы, распространяющиеся по руке, будто кружева. Некоторые белые и блестящие. Некоторые красные и злые. Как у меня.

Но Джин, вероятно, их вовсе не заслуживает.

Затягиваю бинт и завязываю концы. Джин разглядывает повязку, сгибает и разгибает ладонь.

Сгибает и разгибает.

— Старайся ею не шевелить, — говорю я.

— Все нормально. — Он снова сжимает руку в кулак. Жесткий, как гвоздь.

Мне бы хотелось, чтобы и меня было вот так просто исправить.

— Ладно, уже поздно. Надо отдохнуть. Выбирай место. Если удастся передвинуть короля, то можешь воспользоваться моей курткой в качестве подушки.

Протягиваю руку и щелкаю выключателем. Комната погружается в темноту. Больше мне не видны шрамы Джина. Или линии на стене.

— Дей, — шепчет Джин высоким и легким голосом. Так на него не похоже.

— Что?

Молчание, пока я пытаюсь добраться до центра комнаты.

— Спасибо.

Пожалуйста. Ответ застревает в горле, словно щупальца осьминога. Не могу заставить себя произнести его. Не в этом случае, когда знаю, что стоит за моим поступком.

Сегодня я не думаю о том, чтобы расстегнуть толстовку, просто использую ее в качестве подушки. Ложусь прямо на пол, подобрав колени к груди. Умом отмечаю, в какой стороне стена с отметинами. Поворачиваюсь к ней спиной.

Джин Линь

Рука перестает болеть. Прижимаю ее к груди. Палец забинтован чистой повязкой.

Сон приходит легко, когда есть крыша над головой. Четыре стены. Я сооружаю себе кровать у дальней стены, прислонившись к плитке. Кма оставил кучу белья Дея, принесенную из прачечной, ради того, чтобы подарить тепло мне. Он свернулся калачиком у меня на животе и урчит, словно трактор.

Ни ножей. Ни крыс. Ни голода. Только покой.

И Дей.

Он лежит в центре комнаты. Свернувшись как улитка. Спрятавшись в свою раковину. Его дыхание эхом разносится по комнате. Оно напоминает мне (даже на краю сновидений), что я не одна.

К этому я могу привыкнуть.

12 дней

Джин Линь

Рисовый пирог очень сладкий. Мед течет по его бокам. У меня сводит зубы, когда я всасываю его в рот. Рядом со мной сидит Мей Юи. Ее пальцы пробегают по моим густым, спутанным волосам. Мягкие, аккуратные, никогда не причиняющие боли пальцы. Она разделяет волосы на три части. Начинает их складывать одну на другую.

— Коса всегда сильнее одиночной пряди. — Ее мелодичный голос переплывает через мое плечо.

Я должна ей сказать, что мои волосы слишком коротки. Почти ничего не осталось, чтобы можно было заплести в косу. Но мой рот связан медом. Он перехватывает все мои слова. Пытаюсь развернуться, пытаюсь посмотреть на нее. Но приближается тьма. Сон закончился.

Мед на зубах, длинные волосы, голос сестры — ничего этого больше нет.

Тьма передо мной шевелится. Это Дей. Он встает, пробирается к двери. Он похож на ленту: тихий, грациозный. Его движения походят на те, когда человек не хочет, чтобы его услышали.