Город и столп
Шрифт:
— А ты знаешь?
— Конечно. Как только ты влюбляешься в кого-то, прежняя связь тут же прекращается, разве нет?
— Это ты о Марии?
— Да, о Марии.
— Это… это очень сложное дело, Пол. На самом деле всё не так, как можно подумать.
Но Джим не смог сказать всю правду — это было слишком унизительно. К счастью, детали не интересовали Салливана, ему вполне хватало его интуиции. Независимо от деталей результат неизбежно был один.
— Я ведь с самого начала знал, что так оно и будет. Я всё сделал, чтобы это
— Зачем?
Но Салливан никогда не смог бы признаться, почему поступает так, как поступает.
— А затем, — сказал он, чувствуя, что говорит неубедительно, — что я считал: так будет лучше для тебя. Она чудная женщина. Она может вытащить тебя из этого мира.
— Зачем меня вытаскивать? — в первый раз Джим признал, что всё же принадлежит этому миру.
— Потому что ты не годишься для таких отношений, и чем скорей ты прибьёшься к какому-нибудь другому берегу, тем лучше для тебя.
— Может быть.
Джим посмотрел на Пола. Тёмные круги у него под глазами исчезли. Он по-прежнему оставался привлекательным для Джима, даже сейчас, когда всё было кончено. Говорили они по-дружески, но по большому счёту, каждый лгал так безбожно, что ни у одного не возникло ни малейшего сожаления, что между ними всё было кончено.
В последний вечер перед отъездом они обедали в ресторане, который особенно рекомендовали тем, кто хотел отведать местные блюда и не страдать расстройством желудка. На стенах — в примитивистстком стиле яркие изображения вулканов, конкистадоров, цветов, озёр. Маленький оркестрик наполнял ресторан шумами маримбы, танцевали пары туристов.
В течение всего обеда Джим был бесшабашен и весел, как школьник, выпущенный из школы. Они пили чилийское вино, и даже Мария была весела. Но к концу обеда, когда музыка стала печальной и сентиментальной и было выпито порядочно белого вина, они тоже сделались печальными и сентиментальными. Но печаль этого рода тесно связана со счастьем.
Каждый теперь замкнулся в собственном поражении, сомнения остались позади. Границы были обозначены и приняты.
— Печально всё это, — сказала Мария, когда оркестр грянул «Ла Палому». — Мы так долго прожили вместе и в какие только игры ни играли.
— Верно, — Салливан был мрачен, — но это ещё и облегчение, когда всё кончается.
— Не всё. — Мария вертела в руках винный бокал. — Я думаю, что любовь всегда трагична. Всегда и для всех.
— Но этим и интересна жизнь: оценить можно только то, что потерял.
— Нет света без тьмы?
— Именно, как нет наслаждения без боли.
— Странная мысль, — она посмотрела на Салливана, почти разгадав его тайну.
— И всё же, — быстро добавил он, — в жизни есть и другие вещи помимо любви. Посмотри на Джима. Вот он никогда не влюбляется. Правда, Джим?
— Неправда. Я люблю то, что хочу, — Джим подумал о Бобе.
Мария недоумённо посмотрела на него:
— И чего же ты хочешь?
За Джима ответил Салливан:
— То,
— На какое-то время конечно.
— Но ненадолго?
— Нет, ненадолго. Я потерпела поражение, как и все остальные.
— Почему?
— Видимо, мне нужно больше, чем способен дать мужчина. А иногда я даю больше, чем мужчина способен взять.
— Шоу был таким, — неожиданно сказал Джим. — То есть он считал себя таким.
— Шоу был идиот, — сказал Салливан.
— Все мы идиоты по большому счёту, — печально сказала Мария.
Они замолчали.
Опять раздались звуки маримбы. Они выпили ещё вина. Наконец Салливан встал и пошёл в туалет. Впервые со дня своего приезда в Гватемалу Джим остался наедине с Марией. Она повернулась к нему:
— Завтра я уезжаю.
— Ты не поедешь с нами?
— Нет. У меня на это не хватит сил. Знаешь, иногда я верю, что бог всё же есть: мстительный, лицемерный бог, который наказывает за счастье. Я была счастлива с тобой, когда думала… — закончить фразу она не смогла. — Как бы там ни было, пройдут годы, прежде чем ты сможешь полюбить женщину. А у меня времени ждать нет.
— Но ты ведь знаешь, что я к тебе чувствую.
— Знаю, — сказала она, и в её голосе больше не было эмоций. — Я знаю, что ты чувствуешь.
Она встала.
— Я возвращаюсь в отель.
Джим тоже встал.
— Я тебя увижу перед отъездом?
— Нет.
— А в Нью-Йорке?
— Возможно.
— Я смогу тебя видеть, я захочу тебя видеть. И ещё… Я не хочу тебя потерять.
— Мы и увидимся, когда я стану счастливее. Спокойной ночи, Джим.
— Спокойной ночи, Мария.
Она быстро вышла из ресторана. Чёрная тесьма платья шуршала у её ног.
Вернулся Салливан.
— Где Мария?
— Ушла в отель, она устала.
— Ах, так? Давай-ка выпьем.
Они выпили. Джим, хотя и грустил, почувствовал облегчение: эмоциям временно пришёл конец. Эти двое измучили его, вытащили на поверхность из потёмок его души. Теперь он с нетерпением ждал свободы. Война его раскрепостила, он начнёт что-то делать и станет другим. Он не может дождаться, когда же наконец начнётся его настоящая жизнь.
Глава 7
Джим и Салливан прибыли в Нью-Йорк в середине декабря. Салливан почти сразу же получил работу в одном агентстве новостей, а Джим записался добровольцем в армию. Марию Верлен никто из них не видел, она исчезла.
Джима вначале отправили на сборный пункт в Мэриленд, и пока армия решала, что с ним делать, его отрядили работать в котельную. Он был так зол на плохую погоду и мелочные придирки, что пожалеть себя времени у него не оставалось. Он тупо кочевал из одного чёрного дня в другой и не замечал никого вокруг.