Город и псы

Кравченко Михаил

– Я скоро уйду: я это чувствую, я это знаю, и не боюсь этого. Меня волнует другое: с кем останется мой народ, и как после меня будет жить священная земля Ниппон. – Присутствующие выжидающе молчали, – никто не хотел брать на себя право первого голоса. Тогда Сёгун обратился к своему престолонаследнику, усыновлённому племяннику Иэнобу:

– Скажи, дорогой сын, – ведь, я же могу сейчас так называть тебя, – скажи мне, сохранишь ли ты все заветы моего Указа о милосердии к живым существам, когда станешь новым Сёгуном?

– Клянусь тебе, отец, я сохраню каждую букву твоего Закона, и ни одна волосинка не упадёт с головы любой Божьей твари. –

Цунаёси растроганно улыбнулся, глядя на преемника влажными глазами. – А ты можешь дословно процитировать какую-нибудь выдержку из моего Указа? – спросил он.

– Конечно, отец! Вот, например, одно из основных положений твоего Указа гласит: «Собаки и кошки должны быть свободны, они могут ходить, где хотят, и никто не имеет права прогонять их с дороги». – Сёгун, блаженно улыбаясь, закрыл глаза и некоторое время лежал молча, погружённый в свои мысли. Затем, не открывая глаз, вновь обратил внимание на собеседника и тихо сказал:

– У нас есть прекрасный театр «Кабуки», коего нет нигде в мире. Позаботься о нём. Актёры там играют за жалкую коку риса и играют прекрасно. Так быть не должно, и в этом есть моя вина. Стихийные бедствия, обрушившиеся на Эдо в последнее время, опустошили всю казну, и теперь мне даже нечем заплатить им. А художники, поэты и музыканты! Каково им сейчас? Кстати, ты знаешь наших прекрасных поэтов? Можешь ли прочитать мне что-нибудь из них?

– Да, отец. Ну, вот, хотя бы из Басё:

«И осенью хочется житьЭтой ласточке: пьёт торопливоС хризантемы росу».

– Это про меня, – с грустью произнёс Сёгун. – А ещё?

– Ещё вот, мой господин: хокку от Буссона и Иссы:

«Печальный аромат!Цветущей сливы ветка вМорщинистой руке».

– Это Бусон. А, вот, Исса:

«О, с какой тоскойПтица из клетки глядитНа полёт мотылька».

– И это всё тоже про меня! – с горечью воскликнул Цунаёси. – Ты, словно, специально подобрал эти стихи, Иэнобу! – В глазах Светлейшего блеснули слёзы.

– Простите, отец, я не хотел огорчить Вас! – Иэнобу припал на колено и коснулся губами руки сюзерена.

– Нет, нет, всё хорошо, сын мой, всё хорошо. Теперь я спокоен за будущее моей страны. Человек, который так тонко чувствует природу и искусство, не может быть тираном. А сейчас простись со мной и покинь мои покои. – Он нежно посмотрел на плачущего племянника, который, не скрывая чувств, целовал покровы его одежды. После ритуала прощания Иэнобу, рыдая, вышел за дверь.

– Теперь ты, Нобуко. Подойди ко мне. – Маленькая женщина с некрасивым и нервным лицом, быстро перебирая ножками, скрытыми цветастыми полами кимоно, подошла к мужу. При дворе давно поговаривали, что она не здорова рассудком. Злые языки даже перешёптывались о том, что это она отравила в младенчестве сына Цунаёси, не желая мириться с тем, что тот родился от какой-то, там, наложницы, а не от неё. Возможно, это были только слухи, но агенты тайной службы безопасности «мецукэ» всё чаще докладывали главному советнику, а тот – Сёгуну, о её неадекватном поведении и о том, что она носит под полами кимоно острый, как бритва, кайкэн.

Сёгун

взял её ладонь в свои руки и с нежностью поглядел на супругу. Однако, в её взгляде он не нашёл ни теплоты, ни сожаления.

– Ты оставляешь меня в самую тяжёлую минуту, – раздражённо проговорила женщина. – Казна пуста, Эдо лежит под пеплом Фудзиямы, провинции ропщут из-за неурожаев и твоих запретов на охоту и рыбалку. Не сегодня – завтра крестьяне возьмутся за вилы и цепы. Зато собаки живут припеваючи в своих питомниках, получая трёхразовое питание. Я знаю, что многие считают меня ненормальной, но ненормальный, как раз, ты. Знаешь, как тебя называют простолюдины, – «собачий Сёгун».

– Я знаю, – тихо сказал Цунаёси, – и не стыжусь этого.

– Зато стыжусь я! – Воскликнула Нобуко. – Все фрейлины двора смотрят на меня глазами, полными презрения и ненависти. Один только ты этого не видишь.

– Послушай, Нобуко, ведь, я умираю… Неужели же у тебя нет других слов для меня? А, помнишь, когда-то нам было очень хорошо вдвоём… Помнишь? – Сёгун тяжело и хрипло задышал, его бледные щёки и лоб покрыла испарина. Он попытался улыбнуться, но его улыбка напомнила страшную гримасу боли. Нобуко в ужасе вскрикнула, и, закусив отворот кимоно, выбежала из опочивальни. Наступило неловкое молчание, в ходе которого главный советник Ёсиясу, стоя на почтительном расстоянии от господского ложа, слегка опустил голову, глядя куда-то вниз и в сторону.

– Ну, вот, ты и сам всё слышал, – наконец, произнёс умирающий. – Тяжело и больно так уходить… Но что поделаешь: это моя карма. И всё же я хотел бы услышать от тебя, Ёсиясу, почему это стало возможным именно при моём правлении. Что я делал не так? Чем прогневал богов? Ответь же мне!

– У меня, конечно, есть своё мнение по этому поводу, – тихо произнёс Главный Советник, – но я не смею высказать его вслух, мой господин.

– Не бойся, Ёсиясу, я никогда не наказывал за правду преданных мне людей, а если бы даже и захотел сделать это теперь, то всё равно не успел бы… – Сёгун скривился в грустной усмешке. – Итак, я слушаю тебя. – Чиновник оторвал от пола глаза и взглянул на того, кто управлял «Ниппон коку», страной восходящего солнца, без малого двадцать девять лет.

– Я думаю, что настоящего правителя, хоть и рождённого на Земле, всё равно выбирает Небо, а не народ и не слепой случай, – сказал Ёсиясу. – Нет ничего случайного, – всё имеет свою причину и следствие, как учит нас Будда. Но иногда властитель, будучи сыном небес, опережает земное время, в котором живёт и тогда… – Он на мгновение замялся, но Цунаёси нетерпеливым жестом велел продолжать. – И тогда, – повторил Ёсиясу, – многие его деяния, направленные против жестоких нравов общества, даже самые благородные из них, не находят отклика в сердцах современников, особенно если они, эти деяния, сами основаны на крайней жестокости по способу их воплощения.

– Что ты имеешь в виду, советник?

– Только то, мой господин, что мы живём в жестокий век, унаследованный от кровавого прошлого, и одними только наказаниями и страхом сегодня никого не заставишь быть добрым по отношению к другим. Возможно, когда-нибудь люди сами, безо всякого к ним насилия, и без насилия с их стороны, дорастут до понимания Ваших великих идей, но, увы, это произойдёт не скоро. Может быть, для этого понадобятся столетия. – Значит ли это, Ёсиясу, что все мои беды происходят оттого, что ради спасения убогих, сирых и больных я казнил ослушников моих Указов?