Город Эн
Шрифт:
Мы остались у А. Л. до последнего поезда. После обеда из города к ней прикатила "мадам", и А. Л. занималась с ней.
– "Ки се рессамбль", - бубнила она по складам в "кабинете", - "с'ассамбль".
– Потом пришло много гостей свентогурских чиновников, пенсионерок и дачников. А. Л. кормила их и толковала про "объединение" и про " отпор ".
– Интересно, - заметил почтмейстер Репнин, - что у них на палаце есть палка для флага, а флага они не вывешивают.
– После этого поговорили о том, как печально бывает, когда вдруг узнаешь, что кто-нибудь против правительства, и фрау Анна, которая, улыбаясь приятно, молчала, вдруг вздрогнула.
–
Затем мы отправились в "парк". На А. Л. была автомобильная шляпа, в руке же она несла хлыст. Быстрым шагом мы прошлись вслед за ней по дорожкам.
– Гимн, - крикнул почтмейстер Репнин, когда мы оказались на главной площадке, где были подмостки. Тут все сняли шапки. Сидевшие встали. Потрескивали под протянутой между деревьями проволокой фонари из зеленой и синей бумаги. Оркестр из трех музыкантов, которыми дирижировал М. Цыперович (художник), сыграл. Мы кричали "ура", ликовали и требовали опять и опять повторения.
– Не понимаю зачем, - говорила маман, когда мы возвращались и, сидя в вагоне, смотрели на искры за окнами, - вертятся возле нее эти малые суриршин и бониншин.
– Я ничего не сказал ей.
– "Опасный, - подумал я, возраст", когда я пойму уже это, - пятнадцать, а мне еще только четырнадцать лет.
Через несколько дней после этого я получил письмецо. Маман не было дома, и оно не попало к ней в руки.
– "Я очень прошу вас, - писали мне, быть на бульваре".
Когда пришло время, я вышел взволнованный. Я задержался в дверях, потому что увидел Горшкову. Она растолстела. Живот у нее стал огромным. Чуть двигаясь, в шляпе с цветами и в пелерине из кружев, она направлялась в собор.
Переждав ее, я побежал. Мадам Гениг стояла у дерева и подстерегала меня.
– Я смотрела, - загородив мне дорогу, сказала она, - во дворе, как развешивают там ваше белье. Все такое хорошее, и всего очень много.
– Она попыталась схватить меня за руку.
– Если бы, - томно вздохнув, заглянула она мне в глаза, - дети Шустера были как вы.
Из-за задержек я прибежал с опозданием. На месте свиданья я увидел Агату.
– Прекрасно, - подумал я.
– Пусть она смотрит и после расскажет обо всем Натали. Она Jрзала, сидя на лавочке, и вытаращивалась. Проходил Митрофанов. Я с ним поболтал. Он сказал мне, что уже не вернется к нам в школу и будет учиться в коммерческом. Я понимал, что ему не должно быть удобно у нас после тех разговоров, которые у него состоялись с отцом Николаем на исповеди. Я подумал, довольный, что я никогда не пойм алея бы так. Я огляделся еще раз. Агата вскочила и села опять. Я пошел с Митрофановым. Дама, по приглашению которой я прибыл сюда, очевидно, не дождалась меня. Было досадно.
Простясь с Митрофановым, я возвращался по дамбе. Звонили в церквах. Громыхая, катили навстречу мне ассенизаторы. Я удивился, узнав среди них того Осипа, что когда-то учился со мной у Горшковой. Он тоже заметил меня, но не стал со мной кланяться. Первым же я в этот вечер не захотел поклониться ему.
В конце лета случилась беда с мадам Штраус. Ей на голову, оборвавшись, упал медный окорок, и она умерла на глазах капельмейстера Шмидта, который стоял с ней у входа в колбасную.
Похороны были очень торжественны. Шел полицейский и заставлял снимать шапки. Потом ехал пастор. За дрогами первым был Штраус. Его вели под руки
26
На молебне Андрей встал со мной. Я доволен был, что не чувствую никакого интереса к нему. Приосаниваясь, я стоял независимо.
– Двое и птица, - сказал он мне и показал головой на алтарь, где висело изображение "троицы". Я не ответил ему.
Когда мы расходились, меня задержал в коридоре директор. Он мне предложил поступить в наблюдатели метеорологической станции. Он пояснил мне, что таких "наблюдателей" освобождают от платы. Смотря ему на бороду, я представил себе, как войду и не с первого слова объявлю эту новость маман. Он сказал мне, что ГвоздJв, шестиклассник, покажет мне, что и как надо делать.
Взволнованный, как всегда перед новым знакомством, я ждал своей встречи с Гвоздевым.
– Не он ли, - говорил я себе, - этот Мышкин, которого я все время ищу?
На другой день он утром забежал ко мне в класс. Он был юркий и щупленький, черноволосый, с зеленоватыми глазками. Мы сговорились, что вечером я с ним пойду.
Этот вечер был похож на весенний. Деревья раскачивались. Теплый ветер дул. Быстро летели клоки рыхлых тучек, и звезды блестели сквозь них. Запах леса иногда проносился. ГвоздJв меня ждал на углу. Я сказал ему: Здравствуйте, - и мне понравился голос, которым я это сказал: он был низкий, солидный, не такой, как всегда.
По дороге ГвоздJв рассказал мне кое-что из учительской жизни и из жизни Иван Моисеича и мадам ГоловнJвой. Про каждого ему что-нибудь было известно. Я, радостный, слушал его.
Незаметно мы дошли до училища. Было темно внутри. Дверь завизжала и громко захлопнулась. Гулко звучали шаги. Слабый свет проникал в окна с улицы. Молча сидели на ларе сторожа, и концы их сигарок светились. ГвоздJв чиркал спичками "Закс". Из "физического кабинета" мы достали фонарик и книжку для записей. К флюгеру мы полезли на крышу. Люк был огорожен перилами. Мы постояли у них и послушали, как галдят на бульваре внизу.
Возвращаясь, мы шли мимо Ютта. Фонарь освещал барельеф возле входа, изображавший сову, и ГвоздJв сообщил мне, что все украшения этого дома придуманы нашим учителем чистописания и рисования Сеппом. Он мне рассказал, что Сепп, Ютт и учитель немецкого Матц происходят из Дерпта. По праздникам они пьют втроем пиво, поют по-эстонски и пляшут.
Прощаясь, он меня попросил, чтобы я познакомил его с Грегуаром. "ГвоздJв, - на мотив "мел, гвоздей" напевал я, оставшись один, - дорогой мой ГвоздJв".
Я обдумал, о чем говорить с ним при будущих встречах, прочел для примера разговоры Подростка с Версиловым и просмотрел "Катехизис", чтобы вспомнить смешные места.
Но беседа, к которой я так подготовился, не состоялась. Назавтра ГвоздJв подошел ко мне на "перемене". На куртке у него сидел клоп. Это расхолодило меня.
Я представил ГвоздJва Софронычеву, и они подружились, и даже Грегуар записал это в свой "Календарь". Он оставил его один раз на окне в коридоре, и там он попался мне. Я приоткрыл его.
– "Самое, - увидел я надпись, любимое: