Горм, сын Хёрдакнута
Шрифт:
– Ммм! Действительно здорово! Всё, всё, пошли, а то весь суд пропустим!
– Ты, Скегги, больно издали начал, – заметил знахарь, вставая со скамьи. – Какое отношение эта энгульсейская битва несколько лун назад имеет к сегодняшнему суду?
– Щеня, ты хоть и целитель, провидящий волю богов, а вот с возвышенной созерцательностью и уважением к последовательности событий у тебя ну ни на крольчиный чих! Главное, там дальше так красиво… Ладно, расскажу, как троллю, – Скегги пошел вслед за провидцем воли богов. – Эгиль привез Торольвову долю добычи Асгерд, его вдове… Нет, тут нельзя просто говорить, что произошло! Он был в нее тайно влюблен, еще когда был подростком, а она тогда видела только Торольва… Потом, Эгиль такое сложил!
«Прежде– Так, кроме Эгиля, никому не сказать, – согласился Родульф.
– В этой висе он спрятал имя Асгерд, – добавил Горм.
– Как? – справилась из-под стола Гаилавира.
– Вправду уже пора идти, – решил Бермонд. – Ансила, Тиус!
Из смежного покоя, в кухню вошли два дюжих гутанских карла, с плечами, несмотря на теплую погоду, прикрытыми плащами из волчьих шкур. Домовые карлы подняли кресло, в котором сидел сын Тразимонда, за торчавшие ручки, и понесли к выходу. Остальные потянулись за несомым Бермондом, оставив оружие в кухне. Горм воткнул сакс в колоду и тоже пошел к выходу.
142
Эгиль Скаллагримссон, пер. А. Корсуна.
– Так все-таки, что дальше-то было? – настоял на продолжении Щеня.
Скегги уже раскрыл рот, но Хёрдакнутссон остановил его:
– Ты опять с завитушками да висами начнешь, а я тупо, как троллю. Хотя по правде, не троллей какую только пургу зря не гонят. Эгиль и Асгерд поженились. Берг-Энунд и Эгиль теперь свояки. Бьорн Вольный, отец Асгерд, умер. Все его добро тут же прибрал к рукам Берг-Энунд. Старых бондов Бьорна обложил податями, а нескольких, кто платить не смог, его домовые карлы избили и из собственных хуторов прогнали. Эгиль приехал к Берг-Энунду, чтоб его пристыдить и забрать назад земли, что по праву должна за отцом наследовать Асгерд, а Энунд ему и вякни: «Да я и покруче тебя убирал с дороги, кто ты такой, вообще, женился на дочери рабыни,» – Горм нахмурился. – «На тинг за правдой пойти у тебя, небось, кишка тонка?» Эгиль, ясен хобот, повелся на эту подначку, как шушпанчик на пирожок с брусникой. И вот он здесь, со всей ватагой – два десятка воинов. Энунд его ненавидит из жадности, а Йормунрек назначил за Эгилеву голову награду, за Барда. С другой стороны…
Ярл основательно замедлился, спускаясь по ступеням. Убедившись в отсутствии поблизости слушателей, кроме знахаря, он, не останавливаясь, продолжил:
– На сеновале во дворце сидит Гутасвента. Йормунрек думает, что ее убил и съел Кривой. Деву надо тихо переправить из города, желательно куда подальше – в Йорвик, например.
– Лучше всего это сделать прямо сейчас, пока все на суде, – Щеня повернулся налево и пошел вверх ко дворцу. – Вот я и посмотрел на Эгиля…
Горм, повернув направо, неспешно побрел вниз, в очередной раз залюбовавшись каменной резьбой воротной башни во внешней стене. За стеной у реки, причалы были битком забиты скеофорами, драккарами, и гутанскими речными суденышками поменьше. В этом скоплении резко, как стальной меч среди дубинок, выделялся корабль Эгиля, подаренный ему Адальстейном. По длине примерно равный драккару, он был уже раза в полтора, с низкими бортами, почти без ахтерштевня, и совсем без мачты. Над водой возвышались две заваленных назад дымовых трубы, из которых вился легкий дымок – кто-то на борту поддерживал пары. «Надо бы узнать у Эгиля, сколько вик дает эта посудина за дневной переход,» – решил Горм. – «Может, он и за правилом постоять даст?»
Когда ярл пришел на место суда, все пространство между вех уже было забито битком, да и за вехами толпилось изрядно народа. С лотков местных торговцев нарасхват шли пироги с луком и перцем, лепешки с рыбой, и прочие вкусности. Распитие на тинге и в непосредственной близости
Горм принялся протискиваться к скамье ярлов, слушая речь Эгиля. Великий скальд говорил убедительно и просто:
– Бьорну наследуют две дочери от двух его жен, других наследников нет, поэтому землю и сокровище надо поделить между ними поровну. Мы с Асгерд даже не требуем большей части наследства, хотя по порядку рождения…
– По рождению, ты женился на рабыне, дочери наложницы! – перебил Эгиля Берг-Энунд, не вставая. – Я приведу свидетелей, они это подтвердят! Я требую, чтобы судьи присудили все наследство Бьорна мне, а Асгерд как рабыню – конунгу! Кто ты такой, конунг объявил за тебя награду!
– И ты это говоришь перед племянником Торы и двоюродным братом Асгерд? – вспыхнул Бьорн Маленький. – Конунг, у нас тоже есть свидетели!
– На свадебном пиру Торы и Бьорна, я выпил мой первый рог меда, – прогудел Торфид.
– Даже объявленный. Вне закона. Имеет право. Сказать слово. Перед тингом. Пусть свидетели. Принесут клятвы, – прогнусил откуда-то рядом со скамьями Ингимунд.
– Верно, – сказал один из судей. – Приведем их к присяге и послушаем. Кто готов клясться на стороне Берг-Энунда?
Поднялось несколько сноргов, судя по зверским мордам, домовых карлов жадного северного ярла.
– А кто будет клясться за Эгиля? Поднимите руки или встаньте.
Торфид и Бьорн подняли руки. Встало существенно больше народа, включая одного из мелких ярлов со Свитьи и трех или четырех энгульсейцев, среди которых, к Гормову удивлению, оказался и Адальстейн.
– Или можно решить дело поединком, – предложил Эгиль. – Прямо здесь, на тинге, при свидетелях, я против Берг-Энунда, и кто победит, пусть забирает все добро.
Йормунреку, судя по его выражению, понравилась эта мысль.
– Что так, что эдак – наша правда! Скажи слово, конунг! Судьи или боги нас рассудят? – закончил скальд.
– Боги? Какие такие боги, Один один! – вскричал дроттар, сидевший рядом с Адальстейном.
Старший Хёрдакнутссон силился вспомнить, как звали этого жреца – Храфни? Храфси? Дроттар все распалялся:
– Меня, конунг, вообще удивляет, как ты позволяешь, чтобы этот наглый святотатец Эгиль поворачивал все по-своему…
Наполовину приблизившийся к скамьям Горм увидел, как Йормунрек вытер лицо белым платком, что было довольно странно – платок конунга, плащ конунга, штаны конунга, сапоги конунга, и так далее – все красилось в любимый сыном Хакона красный цвет. Гормово раздумье над этой загадкой продлилось недолго, потому что почти тут же началось непонятное и стремное. За вехами к северу поднялись разрозненные крики. Кто-то завел «Один один!» Другие орали «Бей лысого!» Обнаружилось, что у оравших при себе имелись, вопреки обычаю и закону, мечи, которыми они вмиг срубили вехи, вторгшись на тинг. Безоружная толпа вынужденно расступилась перед преступниками с мечами, те слаженно двинулись к навесу и, достигнув судейских скамей, принялись их опрокидывать и бить судей мечами плашмя.