Горький
Шрифт:
Что же такое этот г. Горький?»
Ирония здесь налицо. Но за иронией видно и признание необычного явления, с которым до сих пор не имела дела читающая Россия.
«Нет сомнения, что быстрой своей известностью г. Горький обязан прежде всего своему дарованию, — честно признает Меньшиков, — но не только ему, и это жаль… Слишком скоро обнаружилось, что г. Горький вышел „из босяков“, что он и по рождению, и по образованию — „самородок“, долгие годы валявшийся в грязи, человек, самолично видевший и переживший все ужасы нищеты, безработицы, бродяжничества, грубого труда и грубой праздности простонародья».
Стоп! Здесь из иронии Меньшикова уже начинает сочиться яд. Он прочитал автобиографию Горького и знает, что тот вовсе не из босяков вышел, а из мастеровых
Еще не написаны «Детство», «В людях» и «Мои университеты». Еще проницательный психолог Лев Толстой полагает, что Горький «настоящий человек из народа». Еще в Горьком не разобрались до конца ни Короленко, ни Михайловский. Они еще не понимают, откуда в «народном» таланте «чужие» мысли и настроения. А Меньшиков уже «раскусил» Горького. Вся его статья построена как антитеза расхожей мысли о том, что Горький ворвался в литературу из «простого народа».
«От г. Горького нельзя ждать голоса народного уже потому, что он описывает не народ в строгом смысле. Его герои не пахари, а бродяги, не столько труженики, сколько люди праздные. Это класс, столь же далекий от народа, как и интеллигенция. <…> Г. Горький со своею голью, может быть, потому так стремительно принят и усыновлен интеллигенцией, что он и в самом деле родствен ей — по интимной сущности духа. Циническое миросозерцание голи — оно нам родно, оно наше. Всмотритесь в этот загадочный класс — в пролетариат народный — вы увидите под внешней грязью совсем знакомые, совсем свои черты. Менее прекрасная, чем Нарцисс, интеллигенция, наклонившаяся над пролетариатом, видит в нем свой же образ, хоть и опрокинутый. В самом деле, что такое босяки? Они — оторванный от народа класс, но и мы — оторванный; мы — сверху, они — снизу. Они потеряли связь с землею и живут случайными отхожими промыслами, — и мы также. Они не хозяева и всегда наемники, и мы также. Они бродяги по всей стране из конца в конец, от Либавы до Самарканда, от Одессы до Владивостока — и мы также: наша чиновничья интеллигенция с беспрерывными переводами, перемещениями бродит не менее золоторотцев, хотя и получая за это прогоны. Даже в тех случаях, если мы сидим прочно на месте, нас, как босяков, начинает мучить тоска, невыносимая скука, и мы должны бежать куда-нибудь хоть на время — за границы, на Кавказ, в Крым (куда бегут и босяки). Бродяги постоянно меняют свои квартиры — мы тоже. У многих ли у нас есть дома?»
«Что же такое г. Горький? — спрашивал в конце своей статьи М. О. Меньшиков. — Это перебежавшая искра между двумя интеллигенциями, верхней и нижней, — соединяющая их в грозовое „безумство храбрых“. Это выходец не из народа, и голос его не народный. Но он заслуживает того, чтобы к нему прислушаться».
Меньшиков сразу понял то, что даже для такого опытного критика и редактора, как Н. К. Михайловский, оставалось под сомнением. Ведь именно народник Н. К. Михайловский с подачи В. Г. Короленко и напечатал в «Русском богатстве» откровенно антикрестьянский рассказ «Челкаш».
Оценка рассказа Михайловским, высказанная в письме к молодому автору, была благожелательной. Рассказ появился в начале журнальной книжки, что придало публикации дополнительный вес. Разумеется, все это необыкновенно «подняло самочувствие» Горького, как он писал в ответном письме Н. К. Михайловскому.
Но в то же время главного редактора смутил абстрактный идейный смысл рассказа. Он писал, что рассказ «местами очень растянут», «страдает отвлеченностью», и посоветовал прежде публикации показать его Короленко, чтобы сделать вместе с ним редактуру. Ну, например: указать, из какой губернии Гаврила, где он научился так хорошо работать веслами, что невозможно для выходца из степной губернии. Изменить язык Гаврилы, дабы он не так напоминал язык Челкаша, который «может говорить о „свободе“ и прочем почти таким же языком, как и мы с Вами говорим». (Прямо по Меньшикову,
Челкаш Михайловскому понятен. Он не вызывает у него возражений. Его не смущает поэтизация щедрого вора на фоне жадного мужика. Но ему, как народнику, не вполне ясен Гаврила как бытовая фигура. Это все равно что упрекнуть Горького в том, что его Уж, гад в общем-то речной и болотный, почему-то оказался высоко в горах. (Потом над этим будет смеяться Иван Бунин в эмигрантской речи о Горьком.) Потому что Гаврила не «бытовая фигура», но отрицательный образ-символ.
Горький подверг рассказ незначительной редактуре. Главным образом по части сокращения текста. Все конкретные советы Михайловского он оставил без внимания. Трудно сказать, был ли это жест сознательного несогласия с редакторской волей. Во всяком случае, если представить себе рассказ в исправленном виде, можно догадаться, что редактура «по Михайловскому» не повредила бы рассказу, но и не явилась бы для него принципиальной. В дальнейшем Горький старался быть точнее в отношении фактов и называл себя даже «писателем-бытовиком».
Михайловский не принял другой рассказ — «Ошибка». Мотивы, по которым он это сделал, объяснил в письме к Горькому Короленко, хорошо знавший взгляды и принципы редактора «Русского богатства». «Если Вы читали Михайловского „Мучительный талант“ (статья в „Отечественных записках“ 1882 года называлась „Жестокий талант“. — П. Б.), то знаете, что он даже Достоевскому не мог простить „мучительности“ его образов, не всегда оправдываемой логической и психологической необходимостью. У Вас есть в данном рассказе тот же элемент. Вы берете человека, начинающего сходить с ума, и помещаете его с человеком, уже сумасшедшим. Коллизия, отсюда вытекающая, представляется совершенно исключительной, поучение непропорционально мучительности урока, а образы и действие — толпятся в таком ужасном психологическом закоулке, в который не всякий решится заглянуть…»
Есть основания думать, что Михайловского смутила не только «мучительная» форма рассказа (восходившая не к Достоевскому, а к Гаршину), но и его идейное содержание. Едва ли ему могли понравиться слова Ярославцева: «Это сильно… и потому оно морально и хорошо», — слишком выпадающие из традиционных представлений о нравственности. Не мог он принять и другие афоризмы персонажа. «Причина современного шатания мысли — в оскудении идеализма». Или такую странную мысль: «Кто знает, может быть, высшая истина не только не выгодна, но и прямо-таки вредна нам?» Внимание редактора «Русского богатства», начавшего борьбу с «декадентами», не могла не смутить фраза: «Декаденты — тонкие люди. Тонкие и острые, как иглы, — они глубоко вонзаются в неизвестное…»
Тем более было странно, что все эти речи произносил провинциальный статистик, сошедший с ума. Все это действительно делало рассказ «мучительным». Но в то же время отсутствие социальной мотивировки только подчеркивало смысл этих слов. Если сам Ярославцев не мог отвечать за свои мысли, то кому они принадлежали? Чужие в устах безумного статистика, эти слова приобретали своего рода автономное звучание и становились просто афоризмами. Этот прием вообще был характерен для раннего Горького, который свободно решал свои философские проблемы, порой не согласуясь с жизненной фактурой.
Меньшиков это почувствовал. Он увидел в Горьком «чужого».
Но почему?
Ведь Меньшиков был «интеллигентом». Он, как и босяки, жил исключительно наемным трудом. Снимал дома и квартиры.
Почему то, что для Короленко и Михайловского стало проблемой («народный» характер личности Горького и «ненародный» характер его философии), для Меньшикова проблемой не стало? «Выходец не из народа, и голос его не народный». Причина, как представляется, была в том, что Меньшиков, в отличие от Короленко, Михайловского и даже Льва Толстого, был глубоко верующий и православный человек. Это и решило все.