Горит восток
Шрифт:
Вы меня извините, Михаил Иванович, если я с ужином задержусь на несколько минут? — просительно сказала она. — Мы с Алешей не знали точно времени, когда вы придете.
Спасибо, не хлопочите, Ольга Петровна. Право, я не голоден.
Ну нет, Михаил Иванович! Что вы голодны, это-то я знаю точно. — И поспешила на кухню, на ходу бросив ему через плечо: — У вас, я надеюсь, найдется о чем без меня поговорить с Алешей. Впрочем, я никогда не сетовала на недоверие ко мне.
Лебедев
Алексей Антонович подошел к нему, потирая слегка застывшие от ночного холода руки.
Миша, ты всегда пишешь так, что тебя не прочитаешь без переводчика. По последнему твоему письму я догадывался, что ты приедешь, но когда это будет, честно говоря, сообразить не мог.
Значит, я овладел искусством писать письма, — заметил Лебедев. — Ты, конечно, не сжег его, и я смогу тебе показать в нем место, где был указан точный день моего приезда.
Нет, я сжег его, — сказал Алексей Антонович. — Ты ведь сам научил меня этому.
А-а! Ну, в таком случае, значит, и ты вполне овладел искусством… читать мои письма.
Они немного помолчали.
А что, Алеша, — вдруг спросил Лебедев, — рамка у твоей картины еще не треснула?
Какая рамка? На какой картине? — удивился Алексей Антонович, но, взглянув в смеющиеся глаза Лебедева, припомнил: — Это ты, Миша, легенду имеешь в виду? Нет, рамка не треснула. И теперь не треснет.
Ты постиг правду жизни? Рад за тебя! Помнишь, ведь это единственное, что могло спасти произведение художника от гибели.
Алексей Антонович потер подбородок.
Видишь ли, Миша, — с легким оттенком лукавства сказал он, — вообще-то легенда допускала и другую возможность…
Какую? Я не помню.
Художник мог не говорить: «Я кончил. Больше ничего не могу ни отнять, ни прибавить».
Э, — протянул Лебедев, — но здесь тогда тоже мо- „жет быть два варианта: не говорить этих слов из простой трусости, что картина обратится в ничто, или не говорить их потому, что работа над картиной действительно еще не закончена.
Я имел в виду только второй вариант, — уже серьезно сказал Алексей Антонович. — Правду жизни до конца я еще не постиг — да ведь, как абсолют, это и невозможно! — и потому я продолжаю работать. Но мне хочется и более серьезного. Сегодня утром с твоим паролем приходил ко мне Лавутин. Он мне не сказал, но я понял, что это тебе нужен адрес новой квартиры Семена Аристарховича.
Ты отгадал, — отозвался Лебедев, но как-то неопределенно.
Нет ничего легче для меня сделать это!
Каким же образом?
Пойду в контору, где он бывает, и спрошу. Сумею поговорить с ним наедине. Он
Во-первых, Алеша, это делать уже поздно; во-вторых, и вообще не нужно; а в-третьих, теперь он тебе не скажет.
Почему?!
Лебедев не ответил. С легкой улыбкой, означавшей: «Рано спрашиваешь», он покосился на Алексея Антоновича и взял с этажерки новую книгу. Опять наступило короткое молчание. Первым, прерывая его, заговорил Алексей Антонович:
Миша, вот уже больше как полгода ничего не пишет Анюта. Ты за это время не встречался с ней?
У тебя все пополняется библиотека, Алеша, — Лебедев словно не расслышал вопроса.
Пустяки, — скромно сказал Алексей Антонович, хотя действительно за последнее время он купил очень много хороших книг. — Ты, Миша, не ответил на мой вопрос.
Тот круто к нему повернулся и с шумом захлопнул книгу. Он хотел рассказать об Анюте позже, не в мимолетном разговоре перед ужином.
Ты просишь более серьезного дела?
Да. Если ты полагаешь, что я уже справлюсь с ним.
Лебедев поставил взятую с этажерки книгу обратно. Сел на диван. Позвал к себе Алексея Антоновича.
А у тебя уже достаточно мужества для более серьезного дела?
Достаточно, чтобы при надобности не пощадить себя.
Этого мало, Алеша. Это звучит как решимость принести себя в жертву.
Ты сам всегда повторял, что жертвы в борьбе неизбежны.
Да. Но цель наша — победить, а не просто жертвовать собой.
Для меня пожертвовать собой — легче всего.
Значит, тебе еще по-прежнему борьба, захватывающая массы, решительная борьба — кажется чем-то отталкивающим.
Нет, не отталкивающим… Но с этим трудно примирить свое сердце. Миша, ведь я привык спасать жизни людей… Беречь их… Жизнь человека для меня священна.
Вошла Ольга Петровна, подняла их с дивана.
Можно серьезные разговоры чуть отодвинуть? А сейчас поужинаем. Вы знаете, что значит для хозяйки подать блюдо в лучшее для него время? Да, да, именно для него, а не для ожидающих ужина.
Они прошли в гостиную. Уселись за небольшой круглый стол. Все было приготовлено и даже жаркое уже разложено на тарелки.
Вот видите, — сказала Ольга Петровна, — даже в ущерб хорошему тону я ваше время щадила до последнего. Врачи уверяют, — Ольга Петровна посмотрела на сына, — что для правильного пищеварения полезен смех за столом и легкая болтовня. Я не придерживаюсь этого правила. Поэтому не принимайте мое замечание всерьез и продолжайте начатый вами разговор. Если, конечно, его возможно продолжать при мне.