Горит восток
Шрифт:
А сейчас ему было хорошо. Именно от этих ласковых, теплых слов, которые говорили друг другу эти люди.
Вот Иван подарил своей жене голубое платье. А он, Порфирий, что подарит? С чем придет? Выходит, как и прежде… Только что не пьяный… Э-эх!
Он дошел до переулка. Это лавка Могамбетова. Хитрый, скупой татарин. Это Гурдус его сюда перевез из Казани. Всё Гурдусовы родственники. Для Могамбетова Порфирий много работал. Дрова на всю зиму готовил ему только он. Могамбетов хотя и скупой, а давал помаленьку Порфирию в долг, когда тот пропивался и в доме есть было нечего. Не только товарами, раз даже деньгами
С Могамбетовым Порфирий знал, как разговаривать. Твердой рукой постучал он в окошко.
Кто там?
Знакомый скрипучий голос. Это сам Могамбетов. На этот раз Порфирий не ошибся. Он назвал себя. Могамбетов не удивился. Только спросил через ставень:
Зачим пришел?
Насчет долга своего. Лавочник поворчал немного.
Зачим ночью будишь? Приходи днем, худой ты че-ловик, — но пошел открывать дверь.
Он встретил Порфирия в полосатых тиковых кальсонах, босой и с тюбетейкой на бритой макушке. Провел его в лавку с товарами, смежную с жилой комнатой. Здесь у него горела керосиновая лампа. Было душно. Пахло гвоздикой, лимонами и юфтевой кожей.
Уй, уй, какой ты сегодня! — сказал Могамбетов, оглядывая Порфирия. — Уй, как зарос волосами!
Вот и этот напомнил…
Могамбетов! Есть ножницы?
Есть. Конично, его дело, есть.
Постриги меня.
Уй! Я тебя постригать?! — воскликнул Могамбетов. — Давай про долг разговаривать. Плати — да уходи. Спать надо.
— Постриги, Могамбетов. Видишь, из тайги домой человек вернулся. Как таким придешь? Кто больше пострижет меня ночью?
Вирнулса, вирнулса, — прищурился Могамбетов и, хлопнув себя ладонями по тощим ляжкам, расхохотался: — Ай! Опять, его дело, крутить, вертить будешь.
vHe буду.
У Ивана Максимовича дом сгорел, тебе в каталажку сажать будут! — Он все хохотал, и Порфирий не знал, шутпт лавочник или говорит серьезно. — Уй, уй! Хороший мужик! Отдавай долг. Когда рубить, пилить дрова придешь?
Постриги, Могамбетов, — твердил Порфирий. — Дров я тебе напилю сколько хочешь.
Могамбетов наконец согласился подстричь. Еще всхлипывая от душившего его смеха, отыскал на прилавке ножницы и усадил Порфирия к порогу. Приподнял длинные космы волос.
Уй! Косы, его дело, плести можно. Где был, чем человик занимался?
Он часто защелкал ножницами, и Порфирий ощутил приятную прохладу на голове, Могамбетов ходил вокруг, что-то приговаривал — Порфирий ничего не слышал. Здесь, в этой духоте, наполненной острыми запахами, его тошнило. И в то же время неодолимо тянуло в сон. Чтобы не свалиться с табуретки, он обеими руками вцепился в сиденье. Могамбетов толкнул его в бок:
Беричь бороду будешь?
Стриги, все стриги, — вяло сказал Порфирий, и Могамбетов снова защелкал ножницами.
Керосиновая лампа с рефлектором из белой жести висела высоко на стене, свет от нее падал на прилавок, на полки с товарами, где лежали цветистые платки, полушалки, целые стопы нераспечатанных кусков всяческих материй, от дешевенького ситца до шелковой чесучи и маслено блестевшего атласа. На
Кончал базар! — весело сказал Могамбетов и поднес небольшое зеркальце.
Со стекла глянуло совсем незнакомое лицо: черное от крепкого, таежного загара, с остро выдавшимися скулами, шрамом на виске и глубоко запавшими глазами. Порфирий отвел рукой зеркальце.
Подтощал за дорогу, — сказал он, словно оправдываясь.
Конично, его дело, — отозвался Могамбетов, — теперь знай поправляйся. Теперь давай долг, плати — и ступай. Всем говори: «Какой хороший человик Могамбетов!» Уй, как постриг я тебя! — Он поддернул свои, на резинке, тиковые кальсоны и визгливо засмеялся: — Постриг лучше, чим парикмахер.
Могамбетов, — осторожно переступая отяжелевшими ногами, Порфирий, подошел к прилавку. — Могамбетов, долг я тебе отработаю. Говори, когда приходить, чего делать?
Aй, — ворчливо сказал Могамбетов и повертел головой, — зачим тогда, его дело, поднимал человика с постели? Постригал я тебя чтобы? Ай, какой хитрый! За два рубля тогда отрабатывать будешь.
Отработаю! — с радостью согласился Порфирий и протянул руку за прилавок. — Дай мне, Могамбетов, это платье… голубое.
Как дай? — закричал Могамбетов, и волнистые морщинки заполнили у него весь лоб, до самой тюбетейки. — Как дай? Зачим шутки шутить, молодой человик?
Дай в долг, — просительно сказал Порфирий, — не обману, отработаю.
Могамбетов нырнул под прилавок, стал с той стороны, словно боялся, что Порфирий самовольно возьмет поглянувшееся ему голубое платье. Замахал руками.
Уй, уй! Ничего не проси, пока старый долг не отдашь!
Да ведь отдам же я, отдам, — язык не повиновался Порфирию.
Как убедить этого черствого, жадного лавочника? Знал бы он, как нужно Порфирию это голубое платье! Без него он не сможет отсюда уйти.
Дай!
Нет, его дело, не дам.
Назначай цену вдвое.
Не дам.
Втрое!
Не дам.
Вчетверо! Сколько хочешь! — Порфирию было все равно.
Ай! — воскликнул Могамбетов. — Чистное слово?
Своим богом, твоим Магометом клянусь!
Вчитверо?
Да.
На! — Он швырнул на прилавок голубое ситцевое платье, отделанное узким белым кружевом. — Ай, какое хорошее платье! Ай, какой хороший человик Могамбетов!.. Давай завирну. — Он закатал платье в тонкую, хрустящую бумагу, накрест перехватил шпагатом и подал Порфирию. — Ступай, говори всем, какой хороший человик Могамбетов.
Крепко зажав сверток под мышкой, Порфирий пошел к двери. И вернулся.
Погоди, — сказал он. — Дай мне еще, Могамбетов, за любую цену рубашку надеть… и… поесть, чтобы с собой унести.
А! — Могамбетов аж присел и поднял вверх обе руки. — Уй, какой хитрый!
За любую цену, — твердо повторил Порфирий.
Но на Могамбетова это уже не действовало. Слишком легко давал Порфирий свои обещания. Так не скажет человек, который хочет отдать. Пропало платье… Пропал старый долг… Довольно! Больше Могамбетова не обманешь.