Горит восток
Шрифт:
Потом он ночью вставал, садился на нарах, подтянув к себе колени, и под яростный храп спящего рядом с ним Середы думал: любит ли он Устю так, как она его любит? Перед совестью своей получалось — да. Но он не мог, не хотел, чтобы Устя любила каторжника. Не мог, чтобы любил он, каторжник. Вырваться на свободу — на свободу! — хотя бы на тот краткий миг, пока его ловит на мушку стражник, — вот чего хотелось Павлу, когда появилась в
Зерептуе Устя. On часто стал задумываться: а если удастся уйти, так куда? Быть бездомным бродягой, Ива-ном-непомнящим? Чем это лучше каторжника? Не это нужно ему. Уйти
Ас бабой как? — еще раз переспросил его Середа.
Там будет видно, — уклончиво сказал Павел. — О себе сперва думать надо. Никифора пулей сняли с забора.
Нас не снимут. Я наговор от пули знаю, — хвастливо сказал Середа, — и тебя паучу.
…И вот оделись в зелень луга. Затрепетали на березах первые, клейкие еще листочки. В горных распадках на зорях пахло кисленькой лиственничной хвоей. Павел торопил Середу. Тот отмахивался:
Приспичивает тебе! Не время еще. Подойдет — сам скажу.
Он все чаще теперь перебрасывался словечками со своими «кумушками», надзиратели ему передавали узелки, письма с воли — у него везде были свои люди. Правда, один раз письмо перехватил старший надзиратель. Середе всыпали розгами, на три дня засадили в карцер, а дежурного надзирателя, взявшего для него, помимо канцелярии, с воли письмо, убрали вовсе куда-то. Но потом опять все пошло своим чередом.
Вскоре после этого Середа сказал Павлу:
Баба твоя тебе передает: уйдет за тобой хоть на край света. Пришла сюда — пойдет и еще дальше.
Павел медленно к нему повернулся.
Ты тут при чем, Середа? — спросил, сдерживая себя, чтобы не выдать волнением своей радости. Ему об этом всякий раз говорили глаза Усти, он сам был в этом уверен, а теперь услышал и от товарища. — Тебе-то какое до нее дело?
Разговор был после обеда. Середа сидел на нарах, поглаживая сытый живот. Ему удалось выпросить для себя двойной паек хлеба.
Я по-своему, Павел, теперь рассуждаю, — звучно сплюнув на пол, сказал Середа, — день, да мой. Прожил его — хорошо. Нет — и без Середы земля обойдется. А с тобой еще раз побегу. Почему? Без меня тебе не уйти. А для тебя мне ничего пе жалко. Говоришь, какое мне до твоей бабы дело? Помню я, как в шиверской тюрьме ты про нее рассказывал. Шибко запомнилась она мне. И здесь я все смотрю на нее. Нет, Павел, такие бабы редко встречаются. Присушила ее любовь к тебе — пе отпускай. Даже сам не любишь — и все равно не отпускай. Другая никакая так тебя не полюбит. Не до нее мне дело, до тебя дело. Не хочу, чтобы для тебя такая баба пропала. Уйдем — надо с ней вместе уйти.
Я уйду в Маньчжурию, — упрямо сказал Павел, словно пе слыша, что ему говорит Середа, — уйду на войну. Там и умру.
Кто, когда и где умрет, я пе знаю, — пожевав конец бороды, ответил ему Середа, — а только тебе с Устиньей надо быть вместе.
И снова каждый день в каменоломни, и снова вечером немой разговор с Устей, и ночью разговор с собой.
Прошумели первые весенние грозы. Отяжелела на деревьях
Когда же, Середа? — спрашивал Павел.
Скоро.
Убежали они в знойный, палящий полдень середины июня. Незадолго перед этим, остановившись на перекур, Середа украдкой показал Павлу па дрожащий в горячем воздухе дня зубец дальней горной вершины.
Хорошо запомни, Павел, этот зубчик. Оттуда берется ключ. В самой вершине ключа встретимся. Там для нас будет все приготовлено.
А как убежим?
Потом…
Вечером Середа объяснил:
Рядом только дураки бегут. Побежим оба совсем в разные стороны: один — направо от дороги, другой — налево, — стража потеряется, в кого стрелять. А тут дорого на первые полста шагов отскочить… Там в ямки, в кусты.
Запомни: у стражника, когда побег, тоже руки трясутся, попасть ему трудно. Ты хорошо зубец этот приметил? Оттуда возьмем на Ильдикан и Оловянную. А там — куда хочешь. У ключа ждать три дня. Это крепко запомни.
Мы прямо из-под стражи побежим? — спросил Павел.
Я всегда только так бегаю, — сказал Середа. — Меня пуля не берет. Чего мне бояться? Хочешь, научу и тебя наговору.
Не надо.
— А ты боишься?
Нет.
Середа выбрал время. В полуденный привал старшой выкрикнул:
Давай четверо, кто покрепче, «бабу» на дроги поднять!
Откуда? — быстро спросил Середа и так и подался вперед.
От Зеленого ручья, — сказал старшой.
Вот мы с Павлом, — встал Середа.
К ним присоединились еще двое. Конвойных тоже было двое. Гуськом, три пары, Павел с Середой — впереди, конвойные — замыкая, пошли они к Зеленому ручью. Когда-то там строился мост и двадцатипудовой «бабой» забивали сваи. Теперь «баба» лежала, полузасосанная грязью. Ее надо было вытащить, поставить на дроги и перевезти в ограду карьера. Ездовой из вольной команды на дрогах уехал вперед. Идти надо было больше трех верст. Вначале дорога шла открытой вырубкой, а дальше, на самом спуске к ручью, рос мелкий березовый перелесок.
Шагай веселее! — покрикивали конвойные, едва не упираясь штыками в спины идущим впереди них арестантам.
Середа нарочито еле переставлял поги. Тяжело и шумно вздыхал:
Черт меня понес в такую жару! Попить бы.
В ручье напьешься.
— До ручья не дойду. Подохну…
Он расстегнул ворот холщовой рубахи. Бил себя ладонью по голой волосатой груди. Хрипел сдавленно:
Ой, помираю я! Посидеть бы минутку… — А сам шептал Павлу: — Как зайдем наполовину в лесок, тогда…
У Павла глухо стучало сердце. Неотрывным взглядом он следил, как плывет впереди них в знойном бледно-голубом небе коршун, лишь иногда чуть шевеля кончиками крыльев. Вдали показался перелесок. Павел весь внутренне собрался. Что там ждет его — свобода или смерть?
Конвойных тоже разморила жара. Они уже не ругались на Середу, не погоняли его, а шли как ноги несли, отирая рукавами пот со лба и сбив на затылок измятые бескозырки. Ни малейшего, хотя бы самого легкого ветерка. Даже пыль, поднятая ногами с дороги, тут же оседала обратно.