Гориллы в тумане
Шрифт:
Мои сотрудники в Карисоке подготовили к прибытию пленницы вторую комнату моего домика. В записке, отправленной через носильщика в лагерь, я просила, чтобы на окна прибили проволочную сетку для защиты стекол и самой Коко и чтобы между нашими комнатами соорудили дверь из такой же сетки. Я также велела насыпать на дощатый пол в комнате Коко зелень для еды и сооружения гнезд, а между полом и потолком пристроить молодые деревца вернонии, чтобы она могла по ним лазать. К тому времени, когда мы с Коко наконец добрались до лагеря, комната превратилась в миниатюрную копию среды обитания горилл.
«Чумба таяри!» Этим криком возбужденные африканцы
Осторожными движениями я приподняла крышку с манежа, не зная, как отреагирует обезьяна. Как поведет себя малышка: спокойно, агрессивно или апатично? Я буквально дрожала, когда Коко преспокойно выбралась из манежа, покачиваясь, подошла к растениям и стала ощупывать листья и стебли, как бы желая убедиться в том, что они настоящие. Ослабев в пути, она сделала лишь слабую попытку принять важную позу, чтобы показать, кто тут хозяйка. Затем остановилась, уставилась на меня и смотрела целую минуту, а потом робко полезла ко мне на колени. Мне так хотелось сжать ее в объятиях, но я боялась сделать лишнее движение, чтобы не подорвать доверия к человеку.
Коко спокойно просидела у меня на коленях несколько минут, потом слезла и направилась к длинной скамье под окнами, из которых открывался вид на близлежащие склоны Високе. С большим трудом она взобралась на скамью и стала смотреть на гору. Вдруг она зарыдала, и из ее глаз потекли настоящие слезы — такого я не замечала за гориллами ни до, ни после этого случая. Когда стемнело, она свернулась калачиком в гнездышке, приготовленном мною из растений, и, похныкав еще немножко, уснула.
Мне нужно было покинуть домик на час с лишним, и по возвращении я ожидала увидеть ее погруженной в сон. Но когда я распахнула дверь, в комнате царил хаос. Рогожа, которую мои сотрудники прибили к настенным полкам с запасами продовольствия для всего лагеря, заверяя, что горилла никогда не доберется до них, была сорвана. Коко восседала среди банок и вскрытых коробок и снимала пробу с сахара, муки, варенья, риса и макарон. При виде учиненного ею разора, моя тревога улетучилась, сменившись восторгом, ведь чтобы сотворить такой беспорядок, надо было обладать неуемной энергией и любопытством.
Два следующих дня Коко поедала все большие количества зелени — подмаренника, чертополоха, крапивы. После упорного сопротивления она соблаговолила принимать молочную смесь с лекарствами, необходимыми для подкрепления ее здоровья. Но Коко все-таки часто плакала, особенно глядя в окно. Однажды до домика донеслись крики, издаваемые гориллами группы 5, питавшимися на склонах за лагерем, и малышка запричитала как никогда. Я включила радио на полную громкость, чтобы заглушить возбуждающие звуки, но Коко целый день неотрывно смотрела на гору и всхлипывала, чувствуя, что поблизости бродят ее сородичи.
На третий день любопытство, вызванное новым окружением, было частично удовлетворено, и ее здоровье сразу ухудшилось. Такой переход всегда наблюдался у всех только что пойманных горилл, с которыми мне приходилось
На шестые сутки пребывания Коко в лагере я уложила ее с собой в постель, думая, что это последняя ночь перед ее смертью. Единственное, что я могла ей дать, было тепло и покой. Когда я проснулась в пять утра, вместо трупа со мной лежала живая Коко, а простыни были перепачканы. Она выглядела более оживленной, и я надеялась, что кризис миновал. Дав ей лекарство, я вывела ее в большой, отгороженный проволочной сеткой загон рядом с ее комнатой, где она могла погреться на солнце. Я закрыла дверь, ведущую из загона в комнату Коко, чтобы убрать комнату и наполнить ее свежей зеленью.
Пока мы занимались этим делом, я вдруг услышала голоса приближавшихся к лагерю носильщиков. Я выбежала из домика и увидела шестерых человек со странной поклажей. Они несли нечто вроде огромной пивной бочки, подвешенной на длинный шестах. Старший носильщик вручил мне записку от приятеля из Рухенгери, навещавшего нас с Коко, когда ей было плохо. «Они изловили еще одну гориллу и хотят, чтобы ты ее выходила. Они не знали, как доставить ее к тебе, так что пришлось прибегнуть к импровизации. Полагаю, с первой гориллой все в порядке. Боюсь, у этой гориллы мало шансов выжить».
Ошеломленная содержанием записки, я заплатила носильщикам и распорядилась, чтобы бочку внесли в комнату Коко, которая пока оставалась на солнце в загоне. Теперь стало ясно, что неделю назад директор решил избавиться от Коко, считая, что ей осталось жить считанные часы. И велел поймать для кёльнского зоопарка вторую гориллу. Гораздо позднее я узнала, что вторую гориллу тоже добыли на горе Карисимби из группы, в которой было около восьми особей, как и в группе Коко, погибших при защите детеныша.
Я выдернула гвозди из бочки. В отличие от Коко, пойманное животное отказалось покинуть бочку и забилось в угол. Я привела Коко обратно в комнату, чтобы она выманила пленника, но он никак не реагировал. Тогда я оставила их одних и стала наблюдать из своей комнаты. Коко обуяло сильное любопытство, и она засунула голову в бочку, похрюкивая каждый раз, когда новичок делал какие-то движения. Иногда животные протягивали руки, но, не успев коснуться друг друга, отдергивали их.
Пленник, похоже, не собирался вылезать из бочки. Потеряв терпение, я вошла в комнату, повалила бочку набок и вытряхнула гориллу на покрытый растениями пол. Меня охватил ужас при виде юной самки четырех с половиной или пяти лет, выглядевший хуже, чем Коко при первой встрече. Из нанесенных пангой ран на голове, руках и ногах, а также из глубоких порезов от веревок сочился гной. Судя по состоянию ран и прочим признакам, было видно, что гориллу поймали примерно в то же время, что и Коко, и, следовательно, она провела в заключении на неделю больше.