Гори, гори ясно

Вран Карина

«Хор-рош, едрит Мадрид!» — восхитился я наглости приятеля и одновременно прикинул, сколько кило шашлыка из волчатины из того приятеля получится. С чего бы вдруг? А нехрен рубить на корню мои задумки. Я рассчитывал на помощь лесного хозяина в поисках беглянки.

— Шутки шутишь?! — приосанился и вроде как даже увеличился в размере дед. — Что, внуче Велеса, жать стала головушка, укоротить на нее?

Находько обхватил ладонями голову. Глаза навыкате, язык высунут — режим шута включен.

— Как еще растормошить тебя, Хмур,

если не доброй подначкой? — с укоризной обратился к лесовику Макс.

— Тьфу ты, — поморщился дед. — Потешник из тебя, что ворона в павлиньих перьях. Что ты услыхать-то хотел? Знаешь же, я столпотворений не люблю, и зверушек отвожу завсегда, да сам вглубь леса ухожу.

Очевидный и упущенный сходу момент: эти двое явно знакомы. Лесной хозяин не назывался, но Шпала обратился к нему по имени. Может, в этих краях коллега и устраивает свой «бег в ночи»?

— Что знаешь, то и расскажи, — уже нормальным тоном обратился Макс, ткнул пальцем в мое плечо. — Ему с полчаса назад навешали, как трое местных порушили часовню, родник и камень. И все втроем потом хреново откинулись.

— Трое? — заиграл бровями лесовик. — Местных, может, и трое было, не считал, там чужаков кроме них понаехало. Что с кем сталось, это не ко мне, еще бы какой мороки скумекать, как за людишками следить. Был шум, был люд — это было. Про камень не знаю.

— А источник? — полюбопытствовал я.

Целебная вода, полезный ведь актив, я бы лично не стал разбазаривать.

Хмур сделал кустистые брови домиком.

— Так там все близенько держалось. Земельку растревожили, родничок и ушел.

— Куда ушел? — зацепился я за слово.

Не «пропал» или «иссяк», именно «ушел».

Лесной хозяин заозирался, словно в поисках.

— Как знать? — поджал он губы и ладони кверху поднял. — Вы в мой лес для того и пришли, чтоб поспрашивать?

— Нам бы еще девку отыскать певучую, — как о сущем пустяке высказал Шпала нашу основную цель визита. — Могу и сам обернуться, порыскать, но луна не полна, а я блюду договор. Девка с весны в твой лес повадилась бегать, должен был запомнить ее, Хмур.

— Должен? — снова посмурнел лесовик. — Кому лес должен, тот под травяным одеяльцем, под мхом да черничником косточками лежит.

— Вот всегда с ним так, — выпятил нижнюю губу Макс, снова паясничая. — Хоть ты ему скажи, АБ.

— Добрый полицейский, злой полицейский? — хмыкнул я. — Лес палить не буду, не проси. И слово дал, и зверушек жалко.

— Уболтали, черти, — картинно вздохнул Находько.

Он порылся во внутренних карманах косухи, извлек оттуда два мятых кулька.

— Белкам за труд, — на пень посыпались орехи. — Эй, чего ты снова хмур, Хмур? Поможешь нам, и мы быстрее уберемся из твоего леса.

— За-ради последнего, — буркнул Хмур. — Ждите здесь.

Лесовик подошел к густой елке, обогнул ее и... исчез. Вскоре вокруг пня замелькали рыжие хвосты: грызуны брали плату

по орешку и спешили наверх по древесным стволам.

— Поисковые белки спешат на помощь? — не удержался от мультяшного сравнения я. — Забавно.

— Нет лучше помощника, чем крот, если надо под землей что-то найти, а на поверхности вот эти хвостики отменно шустрят, — ответил Шпала.

Он оказался прав по поводу шустрых хвостиков: спустя полчаса ожидания к нам снова вышел Хмур. Лесовик открыл нам тропу, а та, в свою очередь, вывела к поляне.

Округлая, обрамленная темными елями и остролистыми деревцами с алыми ягодами, поляна зеленела мягкой травой. Поляну пересекал узкой лентой ручеек, через который босыми пятками перепрыгивала девушка.

Она пела: постоит в траве, пропоет строку или куплет, затем птичкой перепорхнет через ручей, и заводит новый куплетик.

«Поле широкое покрой цветом синим к лету, а алым к осени...»

Глаза у певуньи синие, как васильки, а волос рыж, как костер.

Перескок.

«Дай-дай, гуси-лебеди над крыльцом кружиться. Дай-дай, белым пухом стелют двор...»

Кожа у Милы белая, без веснушек, свойственных рыжим.

Прыжок.

Не знаю, заметила ли она наше присутствие, но в какой-то момент юная певунья замерла, как бы прислушиваясь к шорохам леса, а после подбежала к деревцу (или кусту-переростку), сорвала с него пару ягодок, растерла сок по щекам. Сразу же разрумянилась, обагрила белую кожу.

— Волчеягодник, — процедил сквозь плотно сжатые зубы Находько. — Жги светоч, гляди на Милку, не просто так пялься.

Я зажег. Мила вернулась к ручью, изменила напев.

«Во всем доме сидела солнцева дева. Не терем златой искала дева; не богатырь могуч из Новгорода подлетал, подлетал огненный змей...»

Перескок.

Взгляд — невидящий — на (сквозь) меня.

Истинный огонь над ладонью колышется, словно смеется: Мила «на просвет» точно такая же, как и в обычном зрении.

«А броня не медяна, не злата, а ширинки на нем не жемчужены; а шлем на нем не из красного уклада, а калена стрела не из дедовского ларца...»

Прыжок.

Всматриваюсь, таращусь во все глаза, силюсь выцепить несоответствие. Хоть какую-то, хоть мизерную разницу.

«Полкан, Полкан! Разбей ты огненного змея, ты соблюди девичью красу солнцевой девы...»

На обращении к псу — возможно, не тому, с каким я знаком, но с той же кличкой — моя рука дрогнула. Потому я и заметил расхождение.

Мила, не допев про змея и деву, снова замерла, обратилась в слух. Повернулась лицом к Максу.

«А на полой поляне светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол...»