Гори, бабочка, гори
Шрифт:
Думаю, что только благодаря прописанным обезболивающим мне не снились кошмары последние две ночи, но я планирую больше не принимать их, поэтому, боюсь, сегодня ночью меня будут преследовать воспоминания о нападении. Отталкиваю то, что произошло, каждый раз, когда это всплывает в моей голове, но я знаю, что мне придется с этим смириться или страдать от последствий этого психического удара. После автомобильной аварии, когда я была девочкой, я много лет проходила терапию, чтобы исцелиться от травмы, поэтому пытаюсь использовать полученные навыки и с этой травмой тоже.
Одна из самых важных вещей, которой научил меня терапевт, необходимость принять тот факт, что некоторые вещи,
Теперь все это поставлено под сомнение с появлением теории о том, что, возможно, это был не несчастный случай. Может быть, кто-то спровоцировал эту аварию. Может быть, кто-то пытается причинить мне боль… убить меня. Может быть, это кто-то, кого, как мне казалось, я знала, кому доверяла и кого любила. Все эти варианты не столько пугают меня, сколько делают меня чертовски грустной. И это только усиливает то, с чем я боролась всю свою жизнь, почему я никому не нужна?
Чувствую, как на глаза снова наворачиваются слезы, поэтому отключаю эту мысль и пытаюсь отвлечься. Листаю телефон, читаю письмо от отдела по связям со СМИ, в котором сообщается, что пресса успокоилась после повторного заявления о том, что я спокойно отдыхаю и что у полиции нет никаких новых сведений о розыске человека, напавшего на меня. Ну вот, отвлеклась.
Бросаю телефон на кровать и тянусь, чтобы стянуть резинку с волос, потираю кожу головы, чтобы унять возникшую боль, и откидываю голову назад с закрытыми глазами, стараясь не думать ни о чем.
АШЕР
Тихонько открываю ее дверь, чтобы заглянуть и проверить, как она. Мне не понравилось, что она так быстро исчезла после ужина, и я беспокоюсь, что у нее что-то болит, особенно если она не приняла обезболивающие таблетки. Она сидит в постели, откинув голову к изголовью, с закрытыми глазами и подперев лодыжку подушкой. Я стою и любуюсь ею. Темные шелковистые волосы распущены и струятся по плечам, как шелковый водопад. Когда-то моей любимой прической на ней были радужные кудри, но этот парик никогда не вызывал у меня желания проводить по нему пальцами снова и снова, а потом сжимать, целуя ее до бесчувствия, так, как это делают ее естественные каштановые волны. Я влюбился в ее изгибы, движения и глаза, когда она была моей Бабочкой, но именно тихий книжный червь, ругающаяся и плачущая гусеница и все остальные слои милой Сави показали мне, что такое настоящая любовь.
Сейчас она снова другая. В чем-то она увереннее, в чем-то жестче, но под всем этим она по-прежнему заперта в клетке. Это клетка из невидимых прутьев, которые она сделала сама. О том, что я являюсь одной из причин, по которым она построила эту клетку, я буду сожалеть до конца своих дней. Когда ее великолепные голубые глаза распахиваются и смотрят на меня, боль и печаль в них заставляют меня закрыть за собой дверь и подойти к краю кровати. Осторожно кладу руки по обе стороны ее лодыжки и нежно потираю.
За последнюю неделю на эту женщину навалилось столько всего, что я не знаю, с чего начать, чтобы помочь. Наше появление в ее жизни, нападение на нее, сомнения в мотивах ее дяди — все это, должно быть, так подавляюще. Я не могу помочь в большинстве случаев, но могу попытаться объяснить кое-что из того, что произошло тогда.
Лезу в карман, достаю пузырек с обезболивающими таблетками, который прислали из больницы, и протягиваю ей. Она хмурит брови, жует нижнюю губу и, наконец,
— Милая, если тебе больно, можно принимать более сильные таблетки, — говорю я ей, нахмурившись. Она вздыхает и качает головой.
— Нет, они мне не нужны от боли. Я просто не хочу, чтобы мне снились кошмары, но это не лучший способ справиться с ними, так что я обойдусь аптечными, спасибо.
Мои пальцы крепко сжимают бутылку, ненавидя мысль о том, что она боится заснуть без лекарств. Отворачиваюсь и приношу ей стакан воды из ванной, а затем сажусь рядом с ней на кровать, пока она принимает пару таблеток и выпивает половину стакана, а затем ставит их, рядом с кроватью. Сави отворачивает от меня голову и смотрит в сторону. Я знаю, это означает, что она хочет побыть одна, но не могу вынести ее грусть или оставить ее одну прямо сейчас, поэтому я тянусь через нее, выключаю свет, а затем растягиваюсь рядом на кровати и притягиваю ее к своей груди, обхватывая за талию. Она напрягается в моих объятиях, но не пытается отстраниться.
Зарываюсь лицом в ее волосы и бормочу:
— Я не позволю кошмарам войти, ангел.
Она постепенно расслабляется, прижимаясь ко мне с тихим покорным вздохом. Мы тихо лежим вместе достаточно долго, чтобы я подумал, что она, должно быть, уснула, пока она не спрашивает с грустью в голосе:
— Почему ты здесь, Эш? Тогда мы не были вместе. Ты… ты не любил меня, ненавидел в конце концов.
Тревога захлестывает меня. Вот оно. Это мой шанс наконец-то объяснить и попытаться искупить то, что я сделал с ней, с моими братьями, с самим собой. Я должен все сделать правильно, потому что, как мне кажется, у меня будет только одна попытка. Сотни разных вещей, оправданий, которые я мог бы сказать, проносятся у меня в голове, но ни одно из них не кажется мне достаточным, поэтому я копаю глубже, до самых костей, и делюсь с ней корнем проблемы.
— Мой… психотерапевт… она сказала мне однажды нечто такое, что прожгло всю мою чушь, все мои оправдания и причины быть таким, каким я был тогда.
— Ты проходил терапию? — удивленно спрашивает Сави.
— До сих пор, ангел, — говорю я ей с легкой улыбкой. — Она сказала мне, что если ты не исцелишь то, что причинило тебе первую боль, ты зальешь кровью всех тех, кто придет потом, хотя они не причинили тебе боли. Ангел, я залил тебя кровью, и ты ни в чем не виновата.
Переворачиваю ее на спину, укладывая на кровать, чтобы она лежала ровно, а я мог видеть ее лицо в тусклом свете окна. Она смотрит на меня, но ничего не говорит, и я продолжаю.
— Джуд, наверное, рассказывал тебе, что мы выросли в довольно неблагополучном районе. Там царили преступность и наркомания, и моя семья ничем не отличалась от других. Большинство моих родственников, включая родителей, были в бандах. Вокруг нас постоянно происходили мутные события. Люди наступали тебе на спину, перерезали горло, лишь бы вырваться вперед, включая моих собственных родителей, и это было для нас обычным вторником. Все, что угодно, ради следующего очка, следующего удара, а их дети были просто еще одним ресурсом, который можно было использовать, когда им что-то было нужно. В юном возрасте я довольно быстро научился прятать все ценное от собственной семьи и узнавал, как лучше уклониться или свести к минимуму удар кулака, направленный в мою сторону. Джуд был единственным человеком за всю мою жизнь, до Тейта и Бека, который ничего у меня не отнял и не подвел.