Горение (полностью)

Семенов Юлиан Семенович

– Но это же... Это шантаж!

– Это не шантаж, а оформление сотрудничества. А вот нас шантажировать одной рукой им писать, а другой - нам, этого я не позволю. И хотите мой добрый совет получить, Елена Казимировна? Вы себе правду скажите, это не успокаиваю я вас, а открываю глаза: то, что вы нам помогаете, - вы и своим друзьям помогаете. Да, да! Какая горячая голова увлечется, мозги себе задурит разными там идеями, а нам потом его под веревку ставь! Ишь герой! У нас у всех тоже сердца-то есть, не каменные, так сказать. Лучше завиральную идею в начале пресечь,

чтобы спасти молодую жизнь, чем упустить из виду болезнь. Что-то главные партийцы сюда не очень ездят, под крылышком у Либкнехта сидят!

– Ездят!

– Кто?
– подался вперед Шевяков.

Гуровская молчала.

– Ладно, - сказал Шевяков проникновенным голосом, - рано или поздно вы меня поймете. Я не тороплю, нет, не тороплю... Сами убедитесь, что я прав, когда встретите тех, кто из ссылки вернулся. А тех, кого не уберегли, кто под петлю попал, - о тех пожалеете, поплачете, так сказать, горючими слезами. И о Дзержинском стенать будете: с его-то характером до последнего греха - один шаг. А спасти можно, оттого что здесь он сейчас, в Польше. Постарайтесь помочь нам сохранить ему жизнь. Как на духу повторяю - сохранить жизнь. 18

Возница был угрюмый, с обвислыми усами, одетый, несмотря на жару, в теплую куртку. Подняв воротник, он смотрел в черную ленту дороги и, угадывая камни, колдобины и лужи, сдерживал коня злым окриком.

Дзержинский спал, уткнувшись затылком в уголок скрипучей повозки. Юлия Гольдман, глядя, как затылок его ударялся то и дело об дерево, осторожно просунула ладонь под голову, и Дзержинский, повернувшись щекой, зачмокал во сне, словно младенец. Тень слабой улыбки пронеслась по его лицу, Юлия почувствовала, как он проснулся, хотела было руку убрать, но Дзержинский чуть прижал щекою ее ладонь.

Он любил ее руки еще с времен их первых встреч в Вильне, когда она привела к нему в кружок своего младшего брата, четырнадцатилетнего Леона.

"Теперь уж "товарищ Либер", один из руководителей "Бунда", - подумал Дзержинский.
– Помнит ли, что я ему дал псевдоним "Либер" - "Дорогой"? Он всегда, споря с немецкими и еврейскими товарищами, начинал в отличие от остальных не с "геноссе", а обязательно - "либер геноссе", "дорогой товарищ".

Дзержинский помнил ее руки, когда она пришла в тюрьму, на свидание к нему - никто не пришел, лишь она одна, хотя рисковала многим.

Он не мог тогда прикоснуться к ним - смотрел сквозь две решетки, но ощущал глазами, кожей, всем существом своим, как добры ее быстрые, мягкие пальцы, как волнуются они, бегая по сетке, словно по клавишам, когда Юлия играла Шопена.

Сейчас он ощущал ее ладонь, и было сладостно ему, и он не хотел открывать глаза, ибо этика их отношений потребовала бы от него иной - чуть суховатой, подчеркнуто товарищеской - манеры общения с Юлией, а он не хотел этого и не знал, как можно вести себя иначе: с девятнадцати лет по тюрьмам, этапам, ссылкам, нелегальным явкам - когда учиться иному, нежному, когда?

– У вас такое усталое лицо, госпо...

– Ди...
– медленно добавил Дзержинский.

– Что?

– "Господи".

Договаривайте, если начали. Скоро приедем?

– Через полчаса.

– Можно еще подремать?

– Конечно. Я разбужу. Спите.

– Вам не тяжело?

– Нет, вовсе нет.

– У вас линия жизни долгая, я раньше никогда ее так близко не ощущал.

– О, да...

– И характер покладистый.

– Папа говорил, что у меня мамин характер, - улыбнулась Юлия.

– У мамы был хороший характер?

– Нет. Ужасный. Я ее очень люблю, но характер ужасный. Чудесный человек добрый, нежный, умный...

– Так не бывает.

Юлия молча покачала головой.

– Надо спорить, если не согласны, - сказал Дзержинский, не открывая глаз.

– Вы как филин.

– Я не филин. Я по вашей руке догадался - линии чувствую.

– Спите.

– Хорошо.

– Леон давно не писал?

– Давно.

– Как он себя чувствует?

– Работы много.

– У кого ее сейчас мало?

Юлия тихонько кашлянула, быстро потянулась к сумке, почувствовав, что начинается приступ. Одной рукой сумку было открыть трудно, и она, чтобы не тревожить Дзержинского, сдерживала кашель сколько могла, а потом задохнулась хрипом, и Дзержинский встрепенулся, открыл глаза и увидел ее изменившееся, побелевшее лицо.

Когда приступ кончился, Юлия сказала:

– Простите...

Смутившись своего хриплого, вроде бы испитого голоса, она заставила себя улыбнуться, оправдывающе произнесла:

– Это иногда со мной бывает.

– Чахотка, - сказал тихо Дзержинский.
– Давно?

– О, нет, что вы! Это не чахотка. Простуда.

– Так. Туда поедешь ты. Я остаюсь, Юля.

– Феликс, ты же обязан подчиняться дисциплине, - Юлия снова осторожно откашлялась, сохраняя при этом улыбку, и было на это до того больно смотреть, что Дзержинский отвернулся.

Юлия тронула его руку:

– Мне очень неловко перед тобой. Прости, пожалуйста, Феликс.

Возница остановил коней и пробурчал:

– Эй... Приехали.

Юлия тороплиго сказала:

– Здесь надо быстро, Феликс. До встречи.

Дзержинский, по-прежнему не глядя на нее, пожал ее руку, потом взял ту, которой она держала его голову, поцеловал ладонь и молча вылез из повозки.

В корчме Казимежа Новаковского было, как всегда, шумно, пьяно, смешливо какие только люди не собирались в этом маленьком, приграничном с Пруссией польском местечке! Контрабандисты, спекулянты, коммивояжеры, шившиеся вокруг международных поездов, пьянчужки; охотники - в камышах садилось много уток и гусей, по полям можно было т о п т а т ь зайца и фазана; торговцы лесом и рыбой, богатые крестьяне, знавшие р а з н и ц у цен на кружева, чай и ситец в Пруссии и Королевстве Польском, жившем по разлаписто-неуправляемым, туго поворотливым законам Российской империи; жандармы из корпуса, отвечавшие за пограничную стражу, картежники с каменными лицами и с воротничками из жесткого, сероватого целлулоида.