Горение (полностью)
Шрифт:
Выслушав Стефу, драматург перевернул маленькую чашку с густой жижей и поставил на блюдце.
– Даже и не гадая, могу сказать, кохана, что дело пахнет керосином. Надо предложение сапожника принимать... Как его зовут, говорите?
– Ян Бах.
– Что значит революционный момент в стране! Сапожник Бах! Если б к тому еще нашелся полотер Мицкевич, а?! И трубочист Бальзак! Надо бежать, Стефа, обязательно примите их предложение... Во-первых, всякое приключение угодно артисту, оно наполняет его новым содержанием,
– А неустойка? Уфмайер разорится, мне жаль старика.
– Жаль? Вообще жалость - прекрасное качество. Правда, где-то она рядом с бессилием, рядом с невозможностью помочь. Чтобы помочь двум, надо уметь обидеть одного.
– А весь мир и слеза младенца?
– Так то Достоевский, его видения мучили: проиграешься дотла, на чернила денег нет - не то увидишь.
Ероховский чашечку поднял, впился глазами в зловещий, уродливой формы рисунок кофейной жижи.
– Что?
– спросила Стефа.
Ероховский чашку не показал, долил себе кофе, выпил залпом:
– Неужели вы этой ерундистике верите?
Закурил, расслабился в неудобном, слишком низком кресле, ноги сплел:
– Стефа, а к батюшке нельзя податься? Поверьте, кохана, в жизни бывают такие минуты, когда надобно отсидеться. Я, знаете ли, норовлю вовремя отойти, руками-то махать не всегда резонно. Если мы высшему смыслу подчинены, так нечего ерепениться.
– Почему вы думаете, что все это идет от моего рыцаря? Ероховский посмотрел лениво на спиртовку. Стефания зажгла ее, добавила в кофейник зерен.
– Покрепче?
– Покрепче... Вы вправду увлечены им?
– Да.
– Он вас просил о чем-нибудь?
– Да.
– И вы его просьбу выполнили?
– Конечно.
– Почему "конечно"?
– Так...
– Это не ответ.
– Наверное. Вы ж его не видели, не можете судить о нем... Да и не просьба это была, это было совсем иное...
– Не понимаю.
– Я была более заинтересована выполнить то, о чем он мне поведал.
– Я не умею быть навязчивым, Стефа.
– За это я вас люблю, милый.
– Видимо, ему-то и грозит беда, коли вас хотят спрятать...
Стефания резко обернулась к Ероховскому:
– Отчего вы так думаете?
– Оттого, что - по размышлении здравом и после анализа слов этого сапожника Моцарта - следить за вами стали именно после того, как вы повидались с незнакомцем и выполнили просьбу, в которой заинтересованы были вы, а не он... И охотятся не за вами - за ним, и вы - маяк в этой охоте.
Позвонив к Попову, Ероховский сказал:
– Я уговорил нашу подругу поехать отдохнуть, Игорь Васильевич... Сегодня и отправится... Так что с вас - заступничество в цензурном комитете, к пану Уфмайеру снова цепляются, меня за острословие
Попов поколыхался в холодном смехе, ответил:
– Слово не бомба, поможем, Леопольд Адамович, не тревожьтесь. Подруга наша имя так и не открыла?
– И не откроет, Игорь Васильевич, поверьте, я в этом чувствую острей, я ж людишек п р и д у м ы в а ю, из небытия вызываю... Пусть только мой спектакль поначалу-то запретят, Игорь Васильевич, пусть скандалез начнется, пусть п р и в л е ч е т...
– Увидимся - поговорим, Леопольд Адамович, не ровен час - какая барышня на станции вашими словами любопытствует.
Ян Бах встретил Стефанию именно там, где и ждал ее, - на Маршалковской ровно в пять. Она несла тяжелый маленький чемоданчик - ей только что передал в гримуборной человек, сказал, что надобно спрятать, пока не придут т о в а р и щ и.
Стефания ответила, что, видимо, сегодня уедет. Человек кивнул, сказал, что ему это известно, поэтому и пришел с просьбою от и з в е с т н о г о ей лица.
Арестовали Баха и Стефу на вокзале, билет он взял ей до границы, с той стороны должны были ждать товарищи, предупрежденные в Кракове. 19
Ленин сидел в душной толпе, однако выступления записывал, пристроив блокнотик на коленях, - он умел обживать даже самое малое пространство, и ему не мешало то, что какой-то молодой парень, судя по рукам - рабочий, то и дело наваливался на него литым плечом, аплодируя ораторам, которые были особенно з а ж и г а т е л ь н ы.
– О жарят!
– шептал парень, глядя на трибуну завороженными глазами.
– О костят, а?!
Ленин отметил, что парню особенно нравились речи социалистов-революционеров - говорили действительно красиво, умело подлаживаясь под н а с т р о й времени, намеренно обращались к среднему уровню подготовленности. Ленина это всегда раздражало. Только актер вправе сегодня играть Федора Иоанновича, а завтра горьковского Сатина; политику такая всеядность противопоказана, ибо он выражает мнение партии, то есть мнение класса. Посему - нельзя п о д д е л ы в а т ь с я, надо ясно и четко - пусть даже наперекор части слушателей - отстаивать то, во что веришь. Конечно, это труднее, аплодисментов будет поменьше, реплики станут бросать, но кто сказал, что политическая борьба подобна бенефису с букетами?!
Ленин вспомнил, как он пришел в Вольное экономическое общество, где заседал Совет рабочих депутатов, когда еще председатель Совета Носарь-Хрусталев и его заместитель Троцкий не были арестованы.
Ленин и тогда сидел в зале среди гостей, так же записывал выступления депутатов, стараясь точно уловить пики общественного интереса; тогда Троцкий, заметив его, хотел было разразиться приветствием, приложил палец к губам - э ф ф е к т ы, столь угодные Льву Давыдовичу, не переносил, считал проявлением недостаточной интеллигентности.