Горение (полностью)

Семенов Юлиан Семенович

– Вы одалживали мне деньги на газету, Кирилл. В Берлине.

– Ах, да, да, да! Спасибо большое, Феликс.

– Это вам спасибо.

– Нет, вам, - серьезно ответил Николаев.
– У меня теперь своя газета, эти деньги пойдут в нашу кассу.

– Вы с конституционными демократами?

– Нет. С октябристами.

– Странно, - искренне удивился Дзержинский, - я был убежден, что вы умеете видеть перспективу.

– Именно поэтому я с ними. Кооптирован в Московский комитет.

– Странно, - повторил Дзержинский.
–

Мне казалось, что вы ближе к кадетам.

– Они ж только говорят, Феликс, за ними нет реального интереса. Они представляют русских рантьеров, а кто позволяет рантьеру стричь купоны? Производители - то есть рабочие, и организаторы - сиречь мы, финансисты.

– Тут надо уточнить, Кирилл. Такого рода соседство взрывоопасно, если стереть помаду: есть рабочие, то есть эксплуатируемые, и финансисты, то есть эксплуататоры.

– Вы опустили мое слово, Феликс, - с живостью возразил Николаев, - вы произвольно опустили слово "организаторы", и весь смысл моего заключения поменялся, сделался иным.

– Вы организуете систему, которая эксплуатирует, Кирилл. Мы хотим организовать такую систему, где эксплуатации не будет, то есть не будет произвольного, вами устанавливаемого, распределения продукта.

– Лет через пятьдесят мы к этой проблеме в России придем, Феликс; вы раньше, вы, поляки, ближе к Западу, к их организации, вы открыты ветрам прогресса более, чем мы, русские, от вас "Фарбен" и "Крупп" в пятистах верстах работают. Вообще в Польше более тяготеют к Европе, к немецкой индустриальной модели, разве нет?

– Смотря кто. Рабочие тяготеют к русским товарищам, и это понятно, потому что русские рабочие сейчас формулируют свои социальные требования самым революционным образом; ваши коллеги, польские заводчики и финансисты, понятно, глядят на Берлин или Париж. Пожалуй, на Париж больше - Берлин они считают агрессором, оттяпавшим половину Польши.

– Значит, если мы посулим им помощь в борьбе за возвращение этих земель они станут поддерживать нас?

– Мы постараемся не позволить, - ответил Дзержинский.
– Финансы, не подтвержденные мускульной силою, мало что значат. Подкармливать химеру национализма - преступно, это к крови ведет.

– Значит, будете продолжать стачки?

– Обязательно. До тех пор, пока не удовлетворят наши требования.

– Это ведь не наша прерогатива, Феликс, это обязанности правительства удовлетворить ваши экономические требования.

– Что Витте без вас может?

– Мы постоянно подвергаем его критике.

– Мы тоже.

– Значит, есть поле для переговоров.

– Нет. Вы требуете от него л и н и и, которая бы активнее защищала ваши интересы, а мы жмем слева - совершенно разные вещи.

– Дайте нам привести в Зимний серьезное, по-настоящему ответственное министерство - мы сразу же вдохнем жизнь в промышленность... Каковы будут ваши требования, Феликс, если мы сможем поставить на место Витте мудрого

политика?

– Восьмичасовой рабочий день, социальное страхование, свобода для профессиональных союзов, повышение заработной платы.

– До какого предела?

– До такого предела, чтобы дети не пухли с голода. До такого предела, чтобы семья из пяти человек могла иметь хотя бы две комнаты. Вы губите поколения, заставляя спать на нарах, в одной конуре, бабку, мать с отцом и двух детей, вы поколение развращаете и калечите с малолетства, Кирилл.

– Согласен, но мы же не можем все дать! Государство подобно живому организму, тут иллюзии невозможны! Мы хотим дать, очень хотим!

– Что именно?
– Дзержинский подался вперед.
– Что? Вы сможете отдать лишь то, что мы вынудим, Кирилл: я не вас лично имею в виду, но поймите - среди рабов нельзя жить свободным, вы не можете существовать отдельно от того класса, представителем которого являетесь, - свои же сомнут.

– Феликс, забастовки разрушают не царский строй, а страну. Чем больше бастующих, тем меньше продукта, чем меньше продукта, тем беднее государство. О каком удовлетворении требовании может идти речь, когда в банках денег нет из-за ваших страйков?!

– Денег нет из-за того, что все средства шли на войну, на двор, на полицию!

– Не мы эту войну начали.

– А кто же? Мы?

– История неуправляема, Феликс.

– Зачем же тогда хотите взять власть, если не верите в управляемость истории? Это очень легко и удобно - уповать на фатум.

– Не фатум, нет... Уповать надо на д е л о, на его всемирную общность.

– О какой всемирной общности может идти речь, если английский рабочий получает в двенадцать раз больше русского! Вашими методами постепенности Россию с мертвой точки не сдвинешь. Вас засосет та же бюрократия, которую вы так бранили раньше.

– Мы ограничим права бюрократии. Это в наших силах.

– Кирилл, мы не сговоримся с вами.

– Значит, раньше, когда бежали из Сибири, могли сговариваться, а сейчас, когда набираете силу, не сможем?

– Силу набираем не только мы - вы тоже. В этом - суть. Происходит поляризация сил, Кирилл, и это - логично, это развитие, против этого мы с вами бессильны.

– Не делайте из прогресса фетиша, Феликс. Прогресс идет постольку, поскольку в его поступательность вкладывают старание все люди.

– Верно. Но за это старание вы получаете сто тысяч рублей в месяц, а рабочий - двадцать пять.

До начала операции оставалось полтора часа.

"Я должен уйти, - подумал Дзержинский.
– Мне надо быть очень спокойным на Тамке. А я начинаю сердиться. Лучше доспорить потом. А доспорить придется, иначе это нечестно будет. Николаев прав: когда было плохо - говорил, а сейчас - небрежение к доводам".

– Вы торопитесь?
– спросил Николаев.
– Я сказал Джону, чтобы он накрыл стол к шести.