Горение (полностью)

Семенов Юлиан Семенович

Прухняк спросил:

– По своей воле или с санкции ЦК?

– Неизвестно.

– Что-то в этом есть мелкое, - сказал Антонов-Овсеенко.

– Да, - согласился Дзержинский, - говоря откровенно, я этого от него никак не ждал: пораженчество пораженчеством, это форма борьбы с деспотизмом, но выставлять себя в качестве перебежчика - сие недопустимо для человека, прилагающего к себе эпитет "социалист". Это общество не поймет, а история отвергнет.

– Верно, - согласился Адольф Барский.
– Люди, к счастью, начинают понимать,

что они-то и есть о б щ е с т в о, - раньше даже отчета себе в этом не отдавали, жили словно на сцене: окружены были картоном, который должен изображать металл. А сейчас подуло, ветер налетел - старые декорации падать начали.

– Погодите, товарищи, - юное, семнадцатилетнее лицо Прухняка жило какой-то своей, особой жизнью, когда ожидание накладывает новый в своем качестве отпечаток на человека.
– Погодите, - повторил он, - потом о декорациях и обществах. Время. Как у нас со временем, Штык?

– Я выстрелю из нагана после того, как раздам прокламации, - ответил Антонов-Овсеенко.
– Это будет сигнал. Тут же входите в казармы. Юзеф выступит перед восставшими.

– Договорились, - сказал Прухняк.

Дзержинский вдруг нахмурился, быстро поднялся и вышел за занавеску: пегой бабы, которая стирала белье, уже не было.

– Что ты?
– спросил Прухняк, когда Дзержинский вернулся.
– Что случилось?

Не ответив ему, Дзержинский внимательно поглядел на Антонова-Овсеенко. Тот отрицательно покачал головой:

– Она блаженная, мы проверяли ее... Она всем семьям здесь помогает.

– О чем вы?
– снова спросил Прухняк.

– Женщина слишком тихо ушла, - ответил Дзержинский.

– У нее не лицо, а блюдо, - хмыкнул Прухняк, - она ж ничего толком понять не сможет, даже если слыхала.

– Малейшая неосторожность, - заметил Дзержинский, - ведет к провалу.

Антонов-Овсеенко посмотрел на часы - удлиненной, луковичной формы.

– Я пойду напрямую, а вы - в обход, по заборам. Минут через десять будьте готовы.

Кивнув всем, он заломил маленькую фуражку, прикинул кокарду на ладонь и подмигнул:

– Какой у нас здесь будет герб, а?

Ушел он стремительно - занавеска, разделявшая комнату и кухню, затрепетала, словно бы кто подул в нее с другой стороны. Барский полез за табаком, но Дзержинский остановил:

– Не надо. На печке младенец.

– А где мать?

– В очереди. Хлеб обещали подвезти в фабричную лавку.

– Отец?

– В Сибири. Ты его должен помнить - Збигнев.

– Рыжий?

– Да.

Прухняк сказал изумленно, с юношеской открытостью:

– Неужели началось, а? Даже не верится...

– Постучи по дереву.

– О чем ты?

Дзержинский объяснил:

– У меня есть знакомый, американец: Скотт Джон Иванович. Он считает, если постучишь по дереву - сбудется то, чего хочешь.

– Пошли, - сказал Барский, - надо идти.

– Пошли, - согласился Дзержинский, но в это время на печке заплакал младенец.

Прухняк

поглядел на "ходики". Дзержинский досадливо махнул на него рукой и полез на печь. Длинные ноги его смешно свисали оттуда, и был он сейчас похож на Дон Кихота. Ребенок замолчал, потому что Дзержинский осторожно взял его на руки, спустился с ним и начал расхаживать по комнате, напевая колыбельную.

Барский и Прухняк переглянулись. Слово, готовое было сорваться с веселых губ Прухняка, так и осталось непроизнесенным.

Младенец затих, убаюканный песней Дзержинского.

– Пошли, - повторил Барский, - пора.

И стал засовывать в карманы пальто пачки прокламаций.

Дзержинский положил ребенка на печку, пришептывая ему что-то доброе, нежное, спокойное. Спустился он тихо, приложил палец к губам, кивнул на занавеску. Выскользнул, как Антонов-Овсеенко, бесшумно и стремительно.

...Они шли по длинной, казавшейся бесконечною, улице, окруженной высоким деревянным забором. Сэвэр, не выпуская из ладони часы, то и дело поглядывал на стрелки: прошло уже пятнадцать минут, а выстрела все не было.

– Что же он?
– спросил Барский.
– Время.

– Ничего. Антонов-Овсеенко человек сильный, - ответил Дзержинский.
– Если задержался, значит, есть причина.

– А это что?
– остановился вдруг Прухняк.

Слышно было, как где-то неподалеку, нарастая и приближаясь, гикали и улюлюкали конные казаки. Дзержинский стремительно оглянулся: по длинной, зажатой высоким забором улице мчался казачий эскадрон.

– Оружие бросайте, прокламации, - быстро сказал Дзержинский.

Барский медленно полез в карман, но пачку прокламаций вытащить не мог: движения его были медленными, какими-то скользящими: казачья лава надвигалась со страшной, видимой неумолимостью.

– Через забор! Через забор!
– крикнул Дзержинский.
– Быстро!

Прухняк подпрыгнул, но лишь ногти скребанули по доскам. Дзержинский склонился, точно сломился пополам, сказал, стараясь не выдавать ужаса:

– Со спины прыгай, Эдвард, со спины дотянешься!

Прухняк вспрыгнул ему на спину, зашатался, упал, снова вскочил, потом оттолкнулся, закряхтел, перевалился на другую сторону, шлепнулся на землю.

– Адольф, ты...

– Сейчас... Одну минуту...

– Да хватай меня за пелерину! Быстрее же!

Барский прыгал у него на спине раза три, прежде чем смог перевалиться через забор.

– Бегите!
– крикнул Дзержинский.
– Бегите скорей!

Казаки были уж совсем рядом, и Дзержинскому показалось, что он ощущает теплый, потный, домашний конский запах. Подпрыгнув, он оцарапал пальцы, упал; стремительно поднявшись, снова подпрыгнул и опять не дотянулся. Тогда, отойдя шага на три, он разбежался, уцепился на этот раз пальцами, ощутив занозистые щепы горбыля; подтянулся, захлебнувшись от внезапного приступа кашля, перевалился через забор, упал на руки друзей.