Горе от богатства

Пембертон Маргарет

Александр послушно обещал, что его будущая невеста будет отвечать всем отцовским требованиям. Он поддал камень ногой в башмаке из телячьей кожи ручной работы. В этот миг он меньше всего думал о женитьбе. Его мучил вопрос, где лучше всего расстаться с тяготившей его невинностью.

Он ловко увернулся от омнибуса, переходя через улицу, осторожно обошел кучу лошадиного навоза посреди дороги.

Александр отшвырнул еще один камень на проезжую часть. Он что-нибудь придумает, недаром он Каролис.

Подойдя к дому, он увидел, что там все готово к приему гостей.

Красная ковровая дорожка протянулась от ступеней крыльца через двор к воротам.

– Ожидают мистера Уильяма Гудзона и мисс Дженевру Гудзон, – ответил дворецкий на вопрос Александра, кто к ним пожалует.

Александр тут же потерял интерес к гостям. Уильям Гудзон недавно приехал в Нью-Йорк, он был владельцем железных дорог в Англии. Отец с ним еще не виделся. Александра удивила торжественная встреча, он знал, что у отца к Уильяму Гудзону чисто деловой интерес, и он не собирался сходиться с ним ближе. Александр прошел по дорожке в дом и вошел в большую гостиную.

– Хорошо, что ты явился. Я хочу, чтобы ты остался дом и познакомился с Гудзонами, – сказал отец тоном, не допускающим возражений.

Александр с трудом подавил стон. Надо было сразу подняться к себе, тогда не пришлось бы скучать в обществе гостей Но, вспомнив, что его ждут две недели свободы, он, как подобает послушному сыну, ответил:

– Хорошо, папа.

Мистер Гудзон оказался йоркширцем крепкого телосложения с роскошными бакенбардами. Его тринадцатилетняя дочь тихо, как мышка, сидела, сложив на коленях руки, и не принимала участия в беседе. Подали чай. Сразу же стало ясно, что Уильям Гудзон не станет тратить время на обмен светскими любезностями, и Александр подумал, что визит, пожалуй, будет не таким скучным, как он ожидал.

– Лондонские политики пристально следят за тем, что здесь происходит. – Мистер Гудзон сразу перешел к делу, и это покоробило Виктора. – Договор между Канзасом и Небраской может стать для Америки началом конца. Вы что, хотите позволить каждому штату самостоятельно решать, сохранять ли рабовладение? Если президент Линкольн не примет срочных мер, Америка разделится на два лагеря, и он станет последним президентом Соединенных Штатов.

– Иностранцам нелегко разобраться в тонкостях нашей внутренней политики, – отозвался Виктор неприязненно, скрывая под холодной вежливостью свое раздражение. – Согласно Конституции, ни один штат не может выйти из Союза Штатов. Все слухи об отделении рабовладельческих штатов не более чем слухи. Ничего из этого не выйдет.

– А когда срок президентства Линкольна закончится? – не сдавался гость из Йоркшира, не замечая, что его напористость становится неприличной. – Что, если к власти придут республиканцы? Их молодой лидер настроен категорически против этого договора, не так ли?

– У их молодого лидера нет никакой надежды победить на президентских выборах, – холодно возразил Виктор.

Уильям Гудзон улыбнулся.

– Я бы не был так уверен в этом, мистер Каролис. – Если высказывания политика становятся крылатыми, с ним лучше считаться. Я имею в виду его слова: «Если дом дал трещину, он развалится».

Виктор фыркнул.

Александра забавляло раздражение отца, он сдержал улыбку. Разговор перешел с молодого Авраама Линкольна на более насущные дела. Отец и мистер Гудзон обсуждали, насколько выгодны будут специальные спальные вагоны, если их включать в составы дальнего следования. И только к концу визита разговор опять оживился.

– У вас, конечно, строительство железных дорог выгоднее. Полно ирландских эмигрантов, а это дешевая рабочая сила, – сказал мистер Гудзон, поднимаясь. – Насколько мне известно, они живут в жутких условиях и рады любой работе.

Виктор чуть заметно улыбнулся. Он стойко выслушал все бестактности Уильяма Гудзона, касающиеся политической стабильности страны, и не собирался унижаться до спора о положении ирландских эмигрантов.

– Я действительно не понимаю, почему отцы города не положат конец вымогательству, – продолжал Уильям Гудзон, по-прежнему не догадываясь, что непростительно нарушает светские приличия. – Все землевладельцы, сдающие свои владения в аренду, и те, кто застраивает свои земли, должны быть зарегистрированы. Тогда случаев заболевания холерой и желтой лихорадкой станет меньше. У нас в Лондоне, конечно, есть городское дно, но подобные рассадники заразы в такой молодой развивающейся стране, как Америка, воспринимаются как нечто предосудительное, ведь у нас они существуют с незапамятных времен.

Взгляд Александра случайно упал на Дженевру Гудзон. Она робко и смущенно улыбнулась ему, и он вдруг с удивлением осознал, что она прекрасно понимает бестактность своего отца. Впервые за время визита Александр обратил внимание на девочку и подумал, что она, пожалуй, нечто большее, нежели бесцветное обязательное приложение к своему отцу. Она по-прежнему казалась ему безнадежно некрасивой и похожей на остальных безжизненных молоденьких англичанок, с которыми он встречался, но в глазах девочки он прочел ум и горечь унижения. Александр подумал, что они могли бы подружиться.

Отец не ответил на последнее замечание Уильяма Гудзона и молча проводил его по ковровой дорожке к выходу.

Александр отлично чувствовал, что в душе отца бушует ярость. Именно в бедных кварталах его дед-венгр еще в молодости скупил обширные земли. Виктор часто публично заявлял, что это наиболее сомнительное приобретение отца. Каролиса не интересовало, что делали с землей арендаторы, несмотря на попытки отдельных филантропов привлечь общественное внимание к этому вопросу. Более неудачную для разговора тему в гостиной Каролисов трудно было выбрать.

Лакей в ливрее почтительно поклонился, провожая к карете Гудзона, пребывающего в блаженном неведении о своей бестактности, и дочь, страдающую от поведения своего отца. После отъезда гостей негодующий Виктор гневно приказал:

– Того, кто распорядился постелить дорожку, уволить!

Александр усмехнулся, глядя, как отец вне себя от ярости прошел в свой кабинет. Если мистер Гудзон надеялся, что визит к Виктору Каролису откроет ему двери в высшее нью-йоркское общество, его ждало горькое разочарование.