Горбун
Шрифт:
— Терпеть не могу, — сказала я, — и не знаю, о чём с ними говорить, но дети почему-то этого не понимают и никогда не оставляют меня в покое. А датчанам скажите, что я просто о б о ж а ю детей. И вообще, Леонид, переводите, пожалуйста, мои слова полестнее для меня.
Дружинин ухмыльнулся и что-то сказал Петеру. Тот засмеялся.
— Что вы ему сказали? — насторожилась я.
— Только то, о чём вы попросили напоследок, — ответил горбун.
Я поняла, что, как бы обдуманно я ни говорила, он всё равно будет переводить по-своему.
— Тогда почему он смеётся? —
— Это хороший смех, — сказал горбун. — Очень лестный для вас.
Ханс о чём-то заговорил, обращаясь к Дружинину, но и посматривая в мою сторону. Я была уверена, что речь снова идёт обо мне, поэтому занялась Мартой, а вернее — её куклой. На моё детство большое влияние оказал старший брат, поэтому в то нежное время меня интересовали только ружья, пистолеты, солдатики и, как уступка моему полу, плюшевые и меховые зверюшки. Куклы я стала ценить лишь в зрелом возрасте, но, разумеется, не с точки зрения игры, а с чисто эстетической. В кукле, которую я сейчас держала на коленях, не было внешней прелести, какая бывала (в нашем СНГ даже об игрушках приходится говорить в прошедшем времени) во многих советских куклах. Наоборот, меня неприятно удивило её слишком взрослое лицо и по-женски сформированная фигура, но играть с ней оказалось настоящим удовольствием. Прежде всего, Марта дала мне послушать, как её любимица говорит «мама», открывая при этом рот. То, что глаза у Берты закрывались, меня не удивляло, потому что и наши куклы умеют их закрывать, но вот открывающийся кукольный рот — явление для меня новое и неожиданное.
Что-то щебеча, Марта отбежала к отцу и, порывшись в его кармане, извлекла на свет божий уменьшенную копию бутылочки с соской, ложку и крошечную куколку. Вернувшись ко мне, она на примере куклы показала мне сложный процесс кормления детей, причём рот Берты неуклонно открывался в нужный момент и закрывался, когда ложка или соска отнимались от губ. Покормив куклу, Марта повела её гулять по моим коленям, держа её только за руку, а ноги Берты передвигались автоматически, без посторонней помощи, слегка сгибаясь в коленях. Чтобы не пропустить такое чудо, я по собственной воле покинула шезлонг и сама (О благословенные длинные юбки!) повела куклу за руку, а она вышагивала по полу, как ни в чём не бывало, философски принимая смену поводыря. Куда годятся прославленные Барби и Синди в сравнении с Бертой! В довершение всего, вероятно, чтобы меня добить, Марта изогнула руки куклы, сунула в них маленькую куколку и заставила Берту ходить, укачивая дочку.
Выявив все достоинства куклы, я села на ступеньку и занялась более детальным исследованием сложной игрушки. Марта вертелась рядом, руководя моими действиями, а потом прижалась ко мне, обняв меня за шею. Вероятно, бедной девочке очень не хватало матери, потому что в её движениях читалось больше, чем детская ласковость, но, несмотря на жалость, которую я к ней испытывала, шея у меня начала болеть, и я посадила её к себе на колени, а затем оглянулась на примолкнувших гостей. Все трое с разными выражениями смотрели на меня, причём самый простодушный взгляд был у Ханса.
Удивительно, до чего общность языка сближает людей за рубежом!
— В чём дело? — строго спросила я.
Дружинин отвёл глаза, быстро взглянул на Петера и нахмурился.
— Не предполагал, что вы любите играть в куклы, — сказал он.
— И правильно делали, что не предполагали, — похвалила я его.
— Ну да, конечно, вы сейчас выступали в роли конструктора, — поддразнивал меня горбун. — Что же может сказать советский инженер о датских игрушках?
— Что будет бессовестно, если какой-то из наших чиновников вздумает рекламировать такую куклу по телевизору.
— Почему?
— Потому что наши дети не могут получить даже самые примитивные игрушки. Зачем же их дразнить такими куклами? От Барби они с ума сходят, что же с ними будет, если показать подобную Берту? А она дорогая? Все родители могут купить такую куклу для своих детей?
— Только состоятельные, — сказал Дружинин.
— Разве отец этой девочки миллионер? — удивилась я.
— Не миллионер, но богат, — нехотя ответил горбун, пристально глядя на меня. — Он возглавляет фирму по производству игрушек.
— Понятно, — оживилась я. — А эта кукла — продукция фирмы. Неплохая продукция. Так ему и передайте.
Горбун заговорил по-датски, а Петер почему-то засмеялся.
— Что вы ему сказали, Леонид? — возмутилась я.
— Перевёл ваши слова.
— Почему он смеётся?
Дружинин и глазом не моргнул.
— От радости, — объяснил он.
Я почувствовала, что к окончанию визита датчан успею возненавидеть горбуна, который делал всё, от него зависящее, чтобы выставить меня в невыгодном свете.
Петер вновь что-то сказал, улыбаясь мне и кивая.
— Он вас благодарит, а мне всё-таки надо уходить, — заявил Дружинин.
— Куда вы так спешите? — удерживала я его. — Что у вас за работа, которая не может подождать?
— Перевод на датский Некрасова, — ответил он, улыбаясь.
Для меня всё стало ясно.
— Так вот почему вы его так хорошо знаете!
— Ещё и поэтому, — согласился горбун, не умоляя, однако своих заслуг.
— А что вы переводите? — поинтересовалась я, усаживая Марту поудобнее для себя.
— "Три страны света". И представьте, застрял на середине, а время не ждёт.
Какое счастье, что года полтора назад я зашла в книжный магазин именно в тот день, когда там продавался этот роман, и неменьшее счастье заключалось в том, что у меня были с собой деньги.
— "Ну, оно, конечно, неприятно. А умереть не умрёшь", как сказал бы Хребтов, — объявила я.
Дружинин хмыкнул и собрался было что-то спросить, но в этот миг заговорил Петер.
— Что он сказал? — поторопилась я выяснить у вновь помрачневшего и о чём-то задумавшегося горбуна.
— Это не для ваших ушей, барышня, — произнёс Дружинин.
Между тем Петер смотрел на меня очень мило и не было заметно, что у него есть привычка ругаться.
— А если честно?