Горбатые мили
Шрифт:
— Я по-прежнему за справедливость, — сказал Назар. — Всегда, во всех обстоятельствах. А насчет приема пищи… что толковать? Как можно?.. Желаю вам приятного аппетита!
Негодуя, Лето повернулся, встречь несшемуся на него иллюминатору выбросил руку. Игнатич тут же воздал Назару:
— Здорово вы ему! Чтобы след остался… — Сразу присел оттого, что Венку потащило к циркульной пиле-головорезке, навалило на ее станину, перегнуло через железное полукружье-кожух… Только успел бы Венка отвести куда-нибудь руки, не наткнулся на требовательно ждущие зубья.
От пилы, насаженной на
Если сунуться с ухваченным окунем под зубья, не запасшись предварительно многими навыками, можно запросто потерять не только пальцы — всю ладонь, до запястья.
Измученный междоусобицей в небесах, словно приплюснутый, океан едва давал знать о себе. А Венка чуть не пел: «Я лучше, всех. Смотрите, вполне справляюсь здесь, как в рефрижераторной, когда в ней кавардак».
Рядом с Венкой, к такой же циркульной пиле встал Кузьма Никодимыч. Это встряхнуло Венку — привело в сознание. «Куда ты полез, старый? Куда?» — прикусил губу. Потом подошел к отцу, оттащил его за хлястик, чему тот от души обрадовался.
В Венкином письме к Зое после подвахты появилась приписка: «Здесь не выделиться. При новом первом помощнике ничего не дают сделать одному». Чтобы не ставить еще одну В, нацарапал: «Вечный пленник местных красот, можно еще так: поклонник».
Усталость сблизила экипаж больше, чем испитая до дна горечь отплытия, — мудрая, очень необходимая для высветления душ. Те, кто помогал обработчикам, заново ощутили, как это превосходно влезть под ледяной душ, какой разыгрывается аппетит — равный ему не вызвать никакими ухищрениями, никакими специями! А какое наслаждение после всего упасть в теплую простыневую белизну!
Перед уходом второй подвахты кто-то излишне энергично, не заботясь, как выйдет, крест-накрест перечеркнул цифру 804 и вывел выше ее свинцовыми белилами: 812.
Что это означало? Увеличивалась выработка? Ничего не выяснив, третья подвахта на всякий случай отправила в трюм еще больше замороженной рыбы, восемьсот двадцать ящиков.
Седьмой вал
Всю ночь перед Новым годом старший механик Ершилов не мог уснуть. То комкал подушку, то натягивал на уши одеяло.
— Ну что мне далось?.. Не все ли равно, чьи слова?.. А тем не менее. Эти… «Чтобы стать самим собой, надо забыть с е б я!» Они от первого помощника?.. Впрочем, не в том дело. К чему, чтобы Зельцеров вокруг меня таким образом?.. Надо знать только свое. Как начальнику рации. Потому ему куда с добром… А я чего захотел? — сказал измученно и брезгливо, видя себя сбоку колышущимся, как студень.
Уже начала отодвигаться от иллюминаторов тьма. Он покрепче смежил веки и перевернулся на живот. Попробовал обмануть себя — вообразил, что находился на возвышенности, возле старинного заброшенного замка. Обошел его, принялся заделывать
— Кто еще, кроме меня, с Зельцеровым?.. Эх! — Поднатужился, чтобы подкатить камни. Оказалось, что они заслоняли собой кран-балку, повисшую над трапом в твиндек. Только-только поправил потолочные прокопченные плахи, как перед ним будто снова все сошлись сделать ее: Бавин вымеривал швеллерное железо, Серега варил стыки труб, Венка «освежал» нарезку болтов, Назар встряхивал связку гаек, выискивая подходящую по размеру. Это ничуть, ни на мгновение не заслонило никак не смягченное замечание Плюхина о том, что в группе «духов» никто не ввел нормирования труда, из-за чего до пуска подъемного механизма все еще далеко.
Ершилов лег на спину, открыл глаза. Услышал слава Димы, что эстрада оборудована в столовой…
«Таков канун Нового года, — зафиксировал Назар, ощущая, что справится с любым затруднением. — Что же я все еще торчу здесь?..»
В свою каюту первый помощник заскочил, как от погони шалунов-друзей. На абажуре настольной лампы, на ясеневой крепко сколоченной загородке для графина с парой граненых стаканов лежали, как случайно забытые, клочки ваты… «Ксении Васильевны работа!..»
Назар посмотрел повыше. С высоты белого эмалевого подволока на первую страничку отрывного календаря снижался деревянный маленький сверхзвуковик. («От кого стало известно в экипаже, что я служил в авиаполку? От Димы?») Под откинутыми к хвосту бритвенными крыльями самолета-молнии висели авиачасы. («У кого они нашлись? Никогда не видел!») Не черном циферблате фосфоресцировала предупреждающая строгая дюжина букв: «В р е м я в п о л е т е».
«Никогда не думал, какой я… Выходит вот… могу себя поздравить. Счастливый, коль не сам по себе». — Назар мысленно проговорил то, что недавно сказал ему Дима. Сызнова среди цифр, тоже фосфоресцирующих, прочел: «В р е м я в п о л е т е». Подтвердил: «Это верно схвачено вами, друзья!» Спустился в рыбцех, к твиндеку, ни на что не глядя, как перед прыжком в небо. Куртку, нитяные перчатки — все натянул на ходу.
— Ты по какому праву здесь один? — в стиле завзятого распекателя постращал Игнатича.
— Как никогда потрудились! — ответил тот, словно дал излиться своей наивысшей удовлетворенности, и добавил: — Пусть маленько побудут наверху… Подышат.
Назар аккуратно и решительно сдвинул с наручных часов обшлаг. Время в самом деле летело!
— Заметь, уже девятнадцать сорок три. С двадцати всем вахтам рыбной фабрики отбой. — Полез с гаечным ключом в отверстие, чтобы нащупать у основания кран-балки крепежный болт.
Степенный Игнатич излучал всегдашнее добродушие. Ласково пошлепал избавительницу от переноски рыбной муки на себе, успокоил:
— А уже все. — Последнее слово он произнес сердито.
— Как?.. А это, по-твоему, что? Скажешь, не хлябает? Сойдет? — учинил спрос Назар.
Игнатичу потупиться бы и помолчать, а он, боясь не сказать то, что казалось ему страшней всего («Может, ты взаправду хочешь уличить меня, что недобросовестный, я же все равно на тебя не обижусь, потому что кто мы с тобой?.. Не в одной упряжке?»), пододвинулся к Назару: