Горбатые мили
Шрифт:
Как ни обхаживал себя Кузьма Никодимыч, сколько ни уверял, какой еще ядреный, а не сдюжил достирать белье. Возле него неотступно дежурила Ксения Васильевна. Набрякшая чувствительным весом, с низко опущенной головой, она то наклонялась к стойке, то гремела никелированной коробкой с набором игл и шприцев.
Думала она о своем… Замуж вышла, можно сказать, «по случаю». Как-то купила усовершенствованный холодильник. А установить не смогла. В помощь ей от института командировали слесаря.
На радостях Ксения
В конце недели неробко, уже на правах знакомого слесарь позвонил в квартиру Ксении Васильевны. Она не ожидала его. Как всегда, была одна — вышла, не успев совладать с полами халатика: разлетелись у коленок.
Потом они пили чай. Не заметили, как за разговорами пролетела ночь.
Аттестат зрелости в заочной школе хват-слесарь получил в один день с сестренкой Ксении Васильевны. Поступил с ней в одном потоке на санитарный факультет медицинского института, разузнав, что на него можно пройти с «тройками».
В ту осень Ксения Васильевна накрылась фатой. Через год родила девчушек-чернушек, прехорошеньких и невозможно громких.
«Тафуин» заглубил форпик, самую переднюю часть носа, и, резко, как в споре с недругом, мотнув им снизу вверх направо, встал, могуче оперся на всю длину киля, еще не справясь с креном, в шуме обвальной, стекающей с него воды. В ту же сторону, снизу вверх вправо качнулась, полетела в каюте Кузьмы Никодимыча Ксения Васильевна. А Плюхин в ходовой рубке, не смея ни в чем оплошать перед Назаром, толкнул под руку рулевого.
Тотчас же нордовая часть океана приподнялась — горизонт остался внизу. «Тафуин» затрясся.
— Ой! — испуганно вскрикнула Ксения Васильевна, едва успела удержать табуретку с тем, что на ней умещалось. На избитой никелированной коробке со шприцами и иголками столкнулась с руками Кузьмы Никодимыча. Если бы не его проворность, мало бы что в ее хозяйстве осталось целым.
— Да вы что? — заругалась.
Костлявый Кузьма Никодимыч стеснялся себя, убрал руку под одеяло:
— А кто бы помог-то вам? Из мужчин здесь, кажется, один я.
Ксения Васильевна скользнула по нему взглядом, успев в то же время не очень обидно для Кузьмы Никодимыча усмехнуться.
Она разместила на табуретке все как следовало, одернула на ней салфетку.
— Вырвалось, — объяснила. — Понимаете?
Смирился ли со своей невеселой долей Кузьма Никодимыч? Едва ли. Оперся головой на ладонь…
Разговаривая с ним, Ксения Васильевна заметила: то, что держало ее в когтях, стянуло всю, — может, это была память о муже? — ослабло. Вздохнула всей грудью, с наслаждением, какого не испытывала с той осени, когда узнала о нем, что выхлопотал себе направление в таежную больницу вместе с Ирэн.
Кузьма Никодимыч подтянул себя к подушке.
— Знаете, почему я здесь с вами? — спросил. — Нет? Дай, думаю, на путь наставлю своего Венку. А насчет болтанки!.. Я ее нигде не выносил, в том числе на самолетах. Словом, знал, на что шел.
— Куда
— Я. Вам же это прекрасно известно!
— Между прочим, завтра банный день. Вымоется экипаж, а постельного белья на смену нет, оно все вышло. Как хорошо!
Без вины виноватый Кузьма Никодимыч ожил еще больше, у него хватило силы перевернуться на спину самостоятельно. Пожаловался на слабость.
— А-а-а!
— Преставлюсь, по-вашему?
— Я же тем, у кого морская болезнь, ничего не выписываю. Ни бюллетеня, ни справки.
— А нельзя ли мне какую-нибудь таблетку?
— Пойте.
— Нет, вы серьезно, что ли? Ксения Васильевна?
Всякого размера овальные холмы, все как бы под унылой земляной коркой, ломались и ползли какой куда на случайных валах. В такт им Кузьма Никодимыч замирал, изо всех сил старался подавить в себе очередной, еще больший тошнотный позыв бежать к борту.
Напротив «Тафуина» одинокий остров отбивал трепака: взлетал в поднебесье, падал и тотчас подскакивал. На самом-то деле он пребывал на месте, как и должно быть. Это било-колотило и швыряло «Тафуин». Неспроста же у Кузьмы Никодимыча все внутренности ходили ходуном: вверх-вниз.
«Запеть, что ли? Может, в самом деле… прописала Ксения Васильевна, вылечусь?»
— «Расцветали яблони и груши…»
Ему опротивело вечно за что-нибудь придерживаться, сознавать, какой невыносливый, совсем никуда, — на мыло никто не возьмет. Потому песня у него получилась похожей на слабенькое дребезжание.
Чуть мористей размещалась банка, или отмель, напоминающая модную женскую туфельку, разделенную посередине меридианом смены дат. Послушный Плюхину «Тафуин» норовил зайти с выпущенным тралом от северной оконечности еще одного острова и оказаться возле каблучка, где вились крупные, все как на подбор, окуни. А дрейф делал свое дело: ваеры несло на носок, усыпанный вулканическими бомбами.
Кузьма Никодимыч силой заставил себя представить певунью Катюшу на высоком берегу. Она явилась в обличье его жены, матери Венки, как будто не могла быть другой. Тряхнула коротко остриженными волосами, повела плечом под белой свободной кофточкой.
— Куда?.. — Плюхин грозно заставил Кузьму Никодимыча остановиться. — Вы без гляделок, что ли? Я говорю, без глаз? Кузьма Никодимыч? Вам своих ног не жалко. Можно ведь обойти.
Как раз у слипа — наклонного проема в промысловой палубе с уходящим в воду дном — Назар за тралмейстера выбирал слабину тонкого, вывоженного в чем-то вязком троса. Кузьма Никодимыч взирал на него с надеждой, что не позволит Плюхину распоясаться, ткнул в свой плотно сомкнутый рот, замычал и рухнул, сбитый делью спускаемого трала. Каким-то образом изловчился перевернуться. Он уже на коленях. Не поздно? Сбоку от него — исскобленная ржавчина стенки, впереди — приподнятый бугор, весь из белых, на стороны летящих разломов.