Гора Орлиная
Шрифт:
Ребятишки оглянулись. Их догоняли пьяные мужики.
— Лес я люблю! Да только не властен в нем… Лес добрый до нас, щедрый… брусника, малина, кедровая шишка… а мы его… кедровник — на уголь для домны по хозяйскому указу вырубаем… хита! — Жигаль обнял рудобоя и вдруг, увидав ребятишек, крикнул: — Эй, вы, берестяной рожок хотите?
Он порывался побежать за ними, но ребятишки повернули в другую улицу — к пруду.
— Где он — рожок-то твой? Короб ты с углем! — крикнул Пашка и запрыгал, отступая: — Короб! Короб! Короб!
Жена плотинного мастера Аграфена стирала белье у самого
В переулке показался приплясывавший жигаль.
— Как береста на огне вертится! — засмеялась Аграфена.
— Мой тоже водкой зашибает, — проговорила одна сердито. — Плеснуть бы такому в голову побольше олова, чтоб не шаталась.
Жигаль остановился, точно слышал, что о нем говорили и повернул обратно.
— Наособицу живет, — сказала самая молодая. — Далеко, — и пояснила где: — Лесом, лесом, лесом, а уж в том лесу — называется курень… там уголь жгут. Пошла я однажды да ну-ка рыжики ломать да ломать, полон бурак наломала. Разогнула спину, а передо мной — он, жигаль. Испугалась я, а он смеется. Своя, мол, есть, не бойся. — Она выжала рубаху, сильно встряхнула ее и завздыхала, разглядывая. — Ишь полезла!
— Ходко шьешь, ходко и носить будешь, — заключила Аграфена.
Девчонки издали узнали мать по яркому развевающемуся подолу, по венку черных кос и хотели броситься к ней, но Пашка остановил:
— Ребята, гляди: караван прибывает! Айда на пристань!
Продукция маленьких заводов доставлялась в Тигель речным путем, так было дешевле; здесь ее перерабатывали и пускали затем по железной дороге.
Медленно, тяжело и словно бы вразвалку, разводя вокруг волны, к берегу подошла баржа, груженная серыми штыками — слитками чугуна; подошла, торкнулась о берег смолистым боком, откачнулась и снова, уже легонько, привалила, пристала к берегу.
Мальчишки забежали в воду по самые колени, а девчонки остались на берегу.
— Куда вы? — закричал на них старик, что крепил причальный канат. — Утопнуть хотите? Пшли вон!
Но ребята не уходили, они радовались каждой новой волне и совсем не боялись угроз старика, потому что кричал он просто так, для острастки. Вот и сам он, сбив на затылок войлочную шляпу и закатав штаны до колен, тоже вошел в воду, и ребятам стало еще веселей. Алеша ударил ладонью по воде и обрызгал Сергуньку. Опять заболело под лопаткой, он едва не вскрикнул.
К реке стали сбегаться мужики — заторщики, береговые рабочие.
Баржу привел на буксире шустрый пароходишко. Рабочие, занявшие теперь уже почти весь берег, заставили ребят выбираться из воды.
Сергунька, обжимая намокшую штанину, посмотрел на Аленку и сказал:
— Гляди, пароход «Елена» называется… А ты — Алена.
— Нет, и я Елена. У мамки спроси, если не веришь…
— Елена? Елена? — удивился Сергунька. — А я думал, — Алена…
Алеше хотелось выкупаться. Он сказал об этом Пашке. Они побежали в ивовые кусты и начали раздеваться… Нет, не купаться хотелось Алеше,
— Ой, не могу, больно…
— Вылезай сейчас же! — прикрикнул Пашка.
Вот что значит настоящий друг: он кричит на тебя, ругается, толкает, а тебе радостно, хорошо, и хочется обнять его, да жаль, что болит рука!
В конце мая воскресным днем собрались ребятишки в лес.
С утра было солнечно, но свежо, еще дул тот ветерок, про который говорят, что он опоздал с рассвета.
— Поздняя в этом году весна, — с досадой говорили домашние и сами же оправдывали ее, неторопливую, северную, не всегда ласковую: — Черемуха цветет!
И в самом деле, утро было хотя и свежее, но пахучее, черемуховое.
Сперва было холодно босым ребячьим ногам, потом стало теплее, особенно на повернутых к солнцу придорожных отлогих срезах глинистой потрескавшейся земли. Паутинчатый узор трещин немножко старил землю, но зато делал ее роднее, теплее, вроде мамкиной ладони, даже хотелось прижаться щекой. Это Алеша чувствовал, хотя и не мог выразить. Но какой свежей и яркой после глинистых косогоров была молодая трава!..
И все занимало детвору: и кудрявая береза с блестевшими, еще не полными листочками, ронявшая рыжеватые, похожие на гусениц сережки; и одуванчики, особенно белые, потому что редко встречались; и яркие от солнца бугорки; и овраги с их иногда глубокой тенью; и большие полянки, где Аленка срывала листья щавеля, жадно их ела, а Маша собирала лютики.
Набрели на огромный выворотень, забрались на него, толкая друг друга, уселись меж корней, перепачкались глиной. Вспомнили, что где-то здесь недавно прорубили тракт в башкирскую землю, стали раздумывать, в какой же это стороне. Алеша побежал на разведку, но вдруг остановился, оглядываясь вокруг, поднял голову: сильный запах цветущей пихты напомнил давний день, похороны отца… Алеша задумался, провел по глазам рукою, будто собирал лесную паутину, постоял и вернулся на проселок, поближе к ребятам. И тут сразу повеселел: заметил высокую ель с голубоватой хвоей, какой никогда еще не видел. Она была окружена молодой порослью. Коричневая опушка побегов напоминала мягкий цыплячий пушок.
— Вот дождь будет, и грибы будут! — услышал он голос Аленки и совсем позабыл про то печальное, о чем недавно подумалось. — Сама пойду, не побоюсь. А тропинки не станет — так я заломочков заломаю!
Проселок незаметно перешел в лесную дорогу.
Нет ничего проще и неожиданнее лесной дороги… Если на проселке одна, ну от силы, две колеи — то здесь их не посчитать: кто проехал, тот и оставил свой след на влажной земле, и не какой-нибудь, едва заметный, а глубокий, сохраняющийся надолго, до самой зимы. Тут тебе и пень, и травянистый островок, и глинистый лишай, и коряга, и устланная палым листом лужица темной воды. Этих желтых, темных, побуревших палых листьев становится на земле все больше. Увлечешься ими, перейдешь с дороги на поляну, оглянешься, а ты — уже в лесу.