Гонители
Шрифт:
Да все потому, что из лука я стреляю лучше любого мужчины. Чтобы не звать меня Ботохой-мэрген, он прицепил к имени – Толстая. Такой у меня муж!
Ботохой-Толстая говорила и двигалась быстро, живо, в ней была внутренняя стремительность, редкая для полных женщин.
– Так где ты живешь? – снова спросил Дайдухул-Сохор.
– Я служу хану Тэмуджину.
– Вон куда тебя занесло! – удивился Дайдухул-Сохор. – Чего хорошего нашел у хана?
– Хорошего? Его люди взяли меня в плен. Могли зарезать – сохранили
– Ты был сотником и у меркитов.
– Был. И служил Тайр-Усуну верно. А что они сделали со мной? Живьем хотели скормить блохам. Я ненавижу меркитов!
Это было правдой – он ненавидел Тайр-Усуна и Тохто-беки. Но не за то, что они держали его в собачьей яме. Если бы они не будоражили степь, не сеяли в ней зло, кто бы тронул его, когда вез Оэлун?
– Чиледу, ты помнишь разговор с моим отцом? – спросил Дайдухул-Сохор.
– Давно это было. Тогда ты, кажется, говорил о ненависти к тайчиутам…
Чиледу напряг память. Увидел юрту, молодого Дайдухул-Сохора, поджаривающего на углях кусочки печени, Бэрхэ-сэчена с худым, болезненным лицом, услышал его глуховатый голос…
– Я все помню. Твой отец говорил мне: ненависть не самый лучший спутник человека… Соль – гуджир, выступающая в низинах, делает землю бесплодной, ненависть – степь безлюдной. Это я хорошо понял, Дайдухул-Сохор. Трудна была наука, но я понял… Но можно ли любить людей, вечно сеющих зло?
– Ты служишь Тэмуджину потому, что он хочет добра людям?
Чиледу хотел ответить утвердительно, но, вспомнив, зачем приехал, осекся, замолчал. Ботохой-Толстая уловила его душевное смятение, перевела разговор на другое:
– Ты любишь охоту?
– Раньше я был хорошим охотником.
– Мы с мужем каждый год в эту пору ездим добывать изюбров. Поедешь с нами?
– Конечно, поедет, – сказал Дайдухул-Сохор.
Чиледу думал, что это будет облавная охота. Но в лес они выехали втроем. К седлу Дайдухул-Сохора была приторочена труба, скрученная из полосы бересты.
Долго петляли по глухим распадкам, заросшим пышным мхом и багулом.
Густое сплетение гибких веточек багула и мха было похоже на толстый, слабо укатанный войлок, прогибающийся под копытами коней. Остановились у ключика с ледяной водой, расседлали лошадей, отпустили пастись. Дайдухул-Сохор разложил небольшой огонь, принес жертву духам леса и гор, потом затоптал головни, и они пошли пешком. Перевалив через гору, на другом ее склоне, в густом мелком сосняке, остановились. За сосняком была широкая плешина, покрытая редкой, низкой кустарниковой порослью и зелеными пятнами брусничника.
– Здесь будем ждать вечера. – Дайдухул-Сохор сбросил с себя саадак, трубу, привалился спиной к сосне. – Ночь будет тихая, ясная. Хорошо…
Ботохой-Толстая легла животом на землю, принялась собирать спелые, темно-красные ягоды брусники.
– Ешь. – Перевернулась на спину – груди как горы. – Не уснуть ли до вечера?
Солнце уже закатывалось. Густела, наливалась темнотой зелень леса под горой. Оттуда потянуло ощутимым холодком. Лес молчал. Но в его глубинах, чувствовалось, таится жизнь.
– Дайдухул-Сохор, ты эти годы ни с кем не воевал?
– Воевал. – Он взял в рот несколько ягод, скосил глаза на жену. – Вот с ней. Вся сила на нее уходит.
– Я всерьез спрашиваю.
– Стычек с охотниками до чужого добра было немало. Но войн, какие вы ведете, нам удавалось избегать…
Темень поднималась все выше. Освещенными оставались только вершины гор. В том месте, где скрылось солнце, небо было сначала золотисто-розовым, краски медленно выгорали, розовый цвет густел, вскоре он превратился в малиновый, а потом и в красный. Дайдухул-Сохор обломил ветки, мешающие обзору, тенькнул тетивой лука, пробуя, туго ли она натянута.
Из-за гор выползала луна. Белый свет залил тихие леса, высветлил плешину перед ними.
– Пора! – едва слышно сказал Дайдухул-Сохор, поднес трубу к губам.
Из широкого раструба вырвался рев, похожий на мычание вола, но много резче. Звук взломал тишину, покатился над лесом, медленно замирая. Выждав, когда звук умрет, Дайдухул-Сохор протрубил еще раз. После этого он и Ботохой-Толстая взяли луки. Чиледу тоже положил стрелу на тетиву, прижал ее пальцами.
Лунный свет струился над вершинами деревьев. Вновь было тихо. От напряжения заныли пальцы, сжимающие стрелу. Ответный рев изюбра заставил Чиледу вздрогнуть. Густое утробное мычание возникло где-то в глубине леса, подрагивая, поднялось выше, раскатилось над деревьями.
Изюбр возник на плешине бесшумным видением. Остановился, наклонив голову с белыми поблескивающими рогами, серый лоснящийся бок, казалось, был покрыт изморозью. Чиледу начал натягивать лук. Его остановил Дайдухул-Сохор. Кивком головы он показал в сторону. Чиледу повернул голову. Справа в черноте сосняка похрустывали сучья. Оттуда рысью выскочил второй изюбр, круто оборвал бег. Мгновение животные стояли неподвижно, потом разом, как по сигналу, ринулись друг на друга. С костяным треском сомкнулись рога, защелкали копыта, взрывая землю.
В этой битве было столько яростной запальчивости, бешеной неустрашимости, что Чиледу стало не по себе. Животные то расходились, то кидались в битву вновь. Из ноздрей вместе с горячим паром вырывался надсадный крик, он становился все более громким и тяжким. Оба изнемогали в драке. Но больше уже не расходились, толкали друг друга, сминая кустики.
На короткое время замирали. И все начиналось сначала.
– Все! – неожиданно громко сказал Дайдухул-Сохор. – Они намертво сцепились рогами.