Гонимые
Шрифт:
– Я всем доволен. – Чиледу подавил вздох.
Тайр-Усун наклонился к уху Тохто-беки, что-то сказал ему.
– Да, – сказал Тохто-беки, – он заслужил награду. Что бы ты хотел получить из моих рук? Быстрого скакуна? Седло? Юртовый войлок?
– У меня все есть.
– У него, верно, все есть, кроме жены. – Выпуклые глаза Тайр-Усуна весело блеснули. – Подари ему пленную девку. Ту, что все время орет.
– Веди ее сюда.
Тайр-Усун вскоре вернулся. Вслед за ним нукеры втолкнули в юрту девушку с растрепанными волосами и грязным, исцарапанным лицом. Халат
– Красавица! – Тайр-Усун откинул с ее лица волосы, потрепал по щеке.
Девушка вцепилась в его жилистую руку острыми ногтями. Он дернулся, вырвал руку и наотмашь ударил по лицу. Девушка завыла тонко, пронзительно.
– Не нужна мне эта женщина!
– От милости не отказываются, за милость благодарят, – строго сказал Тайр-Усун. – К лицу ли воину бояться женщины? Табунного коня объезжают, молодую жену приучают.
Девушка не переставала выть. Тохто-беки заткнул пальцами уши.
– Веди ее в свою юрту.
Чиледу шагнул к ней, взял за руки. Девушка рванулась, захлебываясь от крика, больно пнула его по ноге. Сердясь на своего нойона, на эту обезумевшую девушку, Чиледу подхватил ее на руки, вынес из юрты. Толпа сгрудилась возле него, посыпались крепкие шуточки и веселые советы.
– Расступись! – крикнул он.
На руках принес ее в свою юрту, бросил на постель, погрозил кулаком.
– Покричи еще! Стукну разок – навсегда замолчишь!
Но она его, должно быть, и не слышала, каталась по постели, сотрясаясь всем телом от рыданий. Вечерние сумерки втекали в юрту через дымовое отверстие. Очага разжигать он не стал, съел кусок старого, с прозеленью, сыра, лег спать у двери (еще убежит – себе на беду). Но разве заснешь! Кричит и кричит, уж и обессилела, и охрипла, а замолчать не может. И Оэлун, наверно, так же выла от безысходного отчаяния, и не было кругом ни одного человека, который понял бы ее горе.
– Перестань, – попросил он ее. – Пожалуйста, перестань. Твой крик скрежещущим железом царапает душу. Ничего худого тебе не сделаю, слышишь?
Ты мне совсем не нужна. Хочешь – уходи. Только куда ты пойдешь? Некуда тебе идти.
Его негромкий голос, кажется, немного успокоил ее. Рыдания стали тише. Он поднялся, подошел к ней, положил руку на вздрагивающее плечо.
Девушка отпрянула, села, прижимаясь спиной к решетке юрты.
– Ты послушай меня… – Он снова протянул руку.
Девушка вцепилась в запястье острыми зубами. Он не отдернул руку, сказал с укором:
– Ну зачем это?
Ее зубы медленно разжались.
– Уйди!
– Не бойся ты меня, не бойся!
Ему очень хотелось, чтобы она успокоилась, поняла, что он и в самом деле желает ей лишь добра. Развел в очаге огонь, принес в котелке воды.
– Пей. Тебе будет легче. Смотри, что с моей рукой сделала.
На запястье два кровоточащих полумесяца – следы ее зубов.
Она сидела на том же самом месте, спиной к решетке, и всхлипывала, но взгляд опухших от слез глаз стал как будто яснее.
– Видишь кровь? Клянусь ею:
Свет от пламени очага полоскался на сером войлоке потолка, искры стремительно уносились в дымовое отверстие, исчезали в черном небе.
Девушка стянула у горла халат, прикрывая голую грудь. Он лег на свое место, отвернулся.
– Почему так убиваешься? Муж остался там?
– Н-нет.
– Мать? Отец? Дедушка?
– Они убили дедушку… И его мать убили.
– Мать твоего дедушки, что ли?
– Булган, мать моего жениха.
– А-а… Не изводи себя слезами. Смерть не самое страшное, девушка.
Тебя как зовут?
– Каймиш.
– Кто твой жених, Каймиш? Воин? Нойон?
– Мой дедушка учил его делать стрелы. У меня теперь никого нет. И у него тоже нет родных.
– Я твой брат, Каймиш, – напомнил он.
– Ты вправду такой… ну, добрый? Не обманываешь меня? Лучше уж убей, чем обманывать.
– Не обманываю. Я на крови клялся. Не знаю только, зачем, для чего все это делаю. Для меня нет более заклятых врагов, чем твои тайчиуты.
– Я не из их племени. И жених тоже. Мы рабы – боголы – тайчиутов. Ты нойон?
– Не нойон и не раб, я воин. Служу нойону.
– Отец моего жениха тоже служил нойону. Но его убили. А жениха сделали черным рабом.
– Кто его убил?
– Люди Таргутай-Кирилтуха. После смерти Есугей-багатура.
– Что? – Он резко повернулся к ней.
– Он служил Есугей-багатуру. Потом его жене.
– Оэлун?
– Да, так ее, кажется, зовут. Сама я ни разу не видела ни Есугей-багатура, ни его жену. Но мой жених и его мать очень хвалили…
– Есугея?
– Госпожу Оэлун.
– Ты знаешь, где она сейчас?
– Этого я не знаю. Ее сын долго жил в нашем курене. Ходил с кангой на шее. Ему помогли убежать. Тайчу-Кури за это сильно били. А Тэмуджина искали – не нашли.
– Ты его видела, сына Оэлун?
– Много раз.
– Какой он из себя?
– Ну, какой… Высокий, рыжий.
– Рыжий?! – Что-то внутри у него оборвалось, заныло. – Рыжий?
Он сел к огню, сгорбился, опустил плечи, надолго замолчал, позабыв о Каймиш. Она смотрела на него с недоверчивым недоумением, не могла, видимо, понять, что это за человек, почему при упоминании имени Есугея он так резко переменился.
– Твой жених знает, где сейчас Оэлун?
– Этого никто в нашем курене не знает. Она тебе кто, Оэлун?
– Никто. – Он вздохнул. – Она могла стать матерью моих детей.
– Почему же не стала?
– Почему ты не в юрте своего жениха, а здесь? В этом проклятом мире человек подобен хамхулу [35] . Ветер гоняет по степи, пока не закатит в яму.
Для чего мы живем, если жизнь сплошная мука?
Он задал этот вопрос не ей – себе, но девушка подумала, что спрашивает ее.
35
Хамхул – перекати-поле.