Гомер

Лосев Алексей Федорович

надежнее всех тогдашних способов письменности.

В-третьих, такая важная вещь, как первая запись всенародных эпических

памятников, никогда не происходит случайно и менее всего по причине только одного

наличия письменности. Письменность существует у народа много веков, а запись эпоса

возникает почему-то только в определенное время. Когда мы говорим о возникновении

первой записи законов, то и в Греции и в Риме мы разыскиваем для этого достаточные

социальные

основания и не просто указываем на самый факт письменности у этих

народов (вспомним ту длительную социальную борьбу в Риме, которая в конце концов

заставила патрициев дать писанные законы). В качестве причин для первой записи

гомеровского текста именно в начале VI в. можно указать: окончательно совершившееся к

этому времени падение общинно-родовых отношений, которое теперь потребовало

механической фиксации того, что раньше было крепчайшим образом зафиксировано в

общинно-родовой памяти и певцов и простых людей; стремление восходящих Афин взять

в свои руки монополию над вековой эпической традицией, которая к тому же как раз в

Аттике и нашла свое последнее завершение, и изъять ее у странствующих рапсодов,

которые с течением времени оказались весьма шаткой и ненадежной средой для эпических

традиций; наконец, резкая противоположность общенародного эпоса и узко

индивидуальной лирики, заставившая уже первых представителей элегии и ямба

прибегать (еще в VII в.) к письменной записи своих произведений и ожидавшая для

грандиозных эпических записей более или менее твердого, сильного, уверенного в себе и

культурно-восходящего государства. Едва ли все эти причины могли вызвать

соответствующие действия раньше VI в. и где-нибудь в упадочном ионийском или

отсталом дорийском мире, а не в Афинах. [69]

4) В оправдание указанной традиции о Писистрате нужно, однако, избегать всякого

формализма и буквальности. Так, хотя и нет на то никаких твердых данных, но можно

согласиться с гипотезой Виламовица, что указанная традиция образовалась постепенно из

такого примерно зерна, как приведенное выше сообщение Геродота о литературной

деятельности Ономакрита при Писистрате. Можно согласиться также и с тем, что

«легенду о Писистрате» особенно раздули мегарские историки Герей и Диэвхид,

объяснявшие все «афинские» места (Ил., II.546-558) как писистратовскую интерполяцию

из-за вражды к Писистрату после покорения Саламина, считая даже, что вначале это было

просто политическим памфлетом. Только в дальнейшем это было превращено

Асклепиадом Мирлейским в историко-литературную теорию. Однако поражение мегарян

у Саламина произошло не при

Писистрате, но при Солоне, и авторам этой гипотезы

приходится вводить еще новую выдумку, будто-де было неудобно порочить всеми

уважаемое имя Солона и потому-де это разоблачение и было направлено по адресу

Писистрата. Можно пойти и на то, что гомеровские поэмы записывались и раньше

Писистрата (так, псевдо-Геродотова биография Гомера утверждает, что Гомер сам

записывал свои произведения, а довольно устойчивая традиция, начиная с Эфора, –

Гераклид Понтийский, Плутарх, Элиан и Дион Хрисостом говорят о собирании и привозе

гомеровских поэм на континент Ликургом).

Можно, наконец, по-разному трактовать самый метод редактирования Гомера при

Писистрате. Можно сделать и многие другие уступки врагам традиции о Писистрате.

Однако есть одно обстоятельство, от которого никак нельзя отказаться и которое

приходится утверждать даже вопреки мировым авторитетам филологии. А именно, еще

Лахманн говорил о едином аттическом издании Гомера, которое цитируется всей

античностью, несмотря на наличие целого ряда неаттических изданий (массилийское,

хиосское, синопское и др.). К этому мнению примкнул и Виламовиц (частично, в

противоречии с самим собою), и это мнение энергично защищал Кауэр на основании

самого тщательного изучения истории критики текста Гомера в античности, а равно и на

основании анализа гомеровских рукописей. Этот факт единого аттического экземпляра

Гомера VI в., с которого списывались все рукописи Гомера, известные последующим

временам у греков, является для нас самым важным и самым непреложным во всей этой

проблеме; и в сравнении с этим фактом меркнет необходимость буквального признания и

самого Писистрата с его комиссией и редакцией. Поэтому вопрос о Писистрате гораздо

сложнее, чем это думает Вильг. Шмид, объявляющий в своей «Истории греческой

литературы», что в настоящее время нет ни одного серьезного ученого, который бы не

считал комиссию Писистрата легендой. Тут дело не в самом Писистрате, хотя и сама

комиссия Писистрата отнюдь [70] не легенда для таких столпов гомероведения, как Кауэр,

Бете, Дреруп, куда надо отнести также и В. Берара, К. Роте, Р. Герцога и мн. др.

б) Значение редакционной деятельности писистратовой комиссии тоже часто

подвергалось разного рода сомнениям и кривотолкам, хотя и без особых оснований.

1) Одни полагали, что здесь мы имеем дело только с механическим собиранием и