Гомер

Лосев Алексей Федорович

панцирь Диомеда, сделанный самим Гефестом (VIII, 191-197). Но, конечно, из этого

ничего не выходит. Он настолько уверен в своей победе над ахейцами, что готов

сравнивать себя с Аполлоном и Афиной Палладой (537-541), хотя сам же прекрасно знает,

что должны погибнуть не ахейцы, но Троя (VI, 548 сл.). Ему ничего не стоит пообещать

Долону коней Ахилла и даже поклясться в этом именами Зевса и Геры (X, 329-331). Из

отступления Агамемнона он тотчас же опять делает

вывод о своей обязательной победе

над ахейцами (XI, 286-290). Но вот (XVIII, 254-283) мы читаем речь мудрого и

рассудительного Пулидаманта, сверстника и сотоварища Гектора, о том, почему не нужно

оставаться на равнине и ожидать выступления рассвирепевшего Ахилла.

Что же отвечает ему Гектор? Он опять обольщен своим приближением к ахейским

кораблям, опять забыл о наступающей гибели Трои и прямо-таки насильно заставил

замолчать Пулидаманта (285-297). Его не трогают душераздирающие рыдания и просьбы

не выступать против Ахилла, которые он слышит от своих самых близких и любимых

людей (XXII, 38-91). Но завидевши Ахилла, он, никогда и никого не боявшийся, вдруг

затрепетал и стал убегать, так что тот в погоне за ним трижды обегает Трою (136-207).

Только лживое вмешательство Афины Паллады убедило его остановиться. Но и

встретившись с Ахиллом, заговоривши с ним, он тоже раздирается внутренними

колебаниями. Поэтому слишком очевидна ложь ленивого Париса, который, не желая

воевать, сравнивает воинский дух Гектора с несокрушимым топором (III, 60-63).

Трагедия Гектора ужасная. Встретившись с Ахиллом после погони, он нисколько не

теряется и с великим мужеством вступает в поединок. Однако он очень быстро убеждается

в том, что его обманула Афина Паллада и что его оставил одного Деифоб, в образе

которого как раз и являлась эта богиня. Впрочем, еще раньше того Гомер сурово и

непреклонно возвещает (XXII, 5 сл.):

Гектора ж гибельный рок оковал, и остался один он

Там же, близ Скейских ворот, перед крепкой стеной городскою.

Он, всегда так надеявшийся на богов, убеждается теперь в их коварстве и

вероломстве и произносит слова, которые полны одновременно и мужества и отчаяния

(297-305):

Горе мне! К смерти, как вижу я, боги меня призывают!

Я полагал, что герой Деифоб близ меня находился, [248]

Он же внутри, за стеной, а меня обманула Афина!

Близко теперь предо мною зловещая смерть, недалеко!

Не

убежать от нее! Уж давно это стало угодней

Зевсу и сыну его Дальновержцу, которые раньше

Мне помогали всегда. Сегодня судьба настигает!

Не без борьбы я, однако, погибель приму, не без славы!

Сделано дело большое: чтоб знали о нем и потомки!

Эти стихи являются опровержением традиционной оценки эпического стиля Гомера

как прямолинейного и однотонного. Здесь отчаяние героя и его несокрушимая героическая

воля даны сразу и одновременно.

Но если судьба Гектора трогательна, то его конец наполняет нас жалостью и

состраданием. Просьба, направленная к озверевшему противнику о том, чтобы его,

Гектора, не отдавать после смерти псам на съедение, но похоронить по обычаям старины,

и это девятидневное надругательство Ахилла над трупом Гектора леденит душу даже у

самого нечуткого читателя. Таков конец великого героя.

Итак, Гектор у Гомера: беззаветно преданный своему народу его вождь, пламенный

патриот и бесстрашный солдат, наивный, нерешительный, колеблющийся и не всегда

удачный полководец; излишне самонадеянный и нерасчетливый, хвастливый и ребячески

напористый человек; нежнейший семьянин; герой, знающий свое роковое предназначение

и тем не менее открыто, идущий в бой; волевой и обреченный, обманутый богами и

раздавленный людьми; жалкая и скорбная жертва неприятельского зверства и человек,

потерявший в конце концов решительно все: и родину, и семью, и собственную жизнь.

5. Одиссей. Этот сложный характер разрабатывался в науке много раз и во многих

направлениях. Одиссея трудно отделить от расцвета ионийской культуры, что

подчеркивает В. Шмид в известной сводке истории греческой литературы Шмида –

Штелина. Хотя в известной мере и все указанные выше характеры разработаны у Гомера в

ионийском духе, необходимо согласиться, что Одиссей является наиболее ярким образцом

ионийского художественного мировоззрения. Поэтому многое в дальнейшем изложим по

руководству Шмида – Штелина, понимая, однако, самый психологический образ Одиссея

совершенно иначе, если не прямо противоположно.

Если поставить вопрос о том, где же и в каком именно герое специфично выразился

новый ионийский дух, то это будет именно Одиссей, самая яркая и самая оригинальная

фигура всего ионийского эпоса, поскольку на европейской родине греков сказания о нем