Голубизна
Шрифт:
– Будешь все время сидеть вот так на качелях?
– Буду сидеть.
– Ох и упрямый!
– Не упрямый. Мне нельзя бегать. Мне на сердце операцию делали...
Ленины глаза так и расширились:
– Врешь!
– Не вру! Я должен был идти в первый класс, а мне операцию сделали. Теперь пойду в школу через год...
– Твоя мама и твой папа в городе живут? - спросила Лена.
– В городе.
– А ты?
– А я тут. С бабусей...
– Ага, вот и поймала! Врешь! Врешь! - запрыгала на одной ноге Лена.
–
– А почему ты после операции не с мамой?
– После операции я был с мамой, а потом...
– Что потом?
– Потом... мама сказала, что они с папой должны что-то выяснить между собой...
Лена странно сложила губы и прошептала:
– Яс-сно...
– Что ясно?
– Твой папа и твоя мама разводятся.
– Как разводятся? - прошептал и Петрик.
– А вот так. У нас, когда мы еще в селе жили, были соседи и все что-то выясняли между собой. А потом разошлись, а потом Димина мама снова вышла замуж, и папа Димин женился, и стало у него две мамы и два папы. Но Дима так и жил у бабушки...
Петрик смотрел на голубое пальто Лены. Фигурка Лены постепенно расплывалась, вот уже исчезло лицо, осталась только дрожащая голубизна. Она надвинулась совсем близко, задрожала перед самыми глазами.
– Ты плачешь? Ты плачешь, Петрик?
– Я плачу? Нет, я не плачу... "Много удовольствия видеть мужские слезы", - подумал Петрик и опустил голову.
– Две мамы быть не может, - сказал он тихо. Затем обошел голубое пальто, хотя для этого ему пришлось зайти в снег, и потопал домой.
– Ой, какой странный мальчик! - растерянно проговорила вслед ему Лена.
"Странный мальчик... Странный мальчик..." - повторял Петрик, а слезы текли и текли, и он остановился в коридоре, чтобы выплакать их. У двери стояли чьи-то голубые лыжи, поэтому Петрику снова все казалось голубым. Он ощупывал лыжи, отцарапывал ногтем смерзшийся снег и видел Лену: то улыбающуюся, то озабоченную. Еще видел маму и папу, почему-то сердитых, недовольных друг другом. "Пусть бы уж папа поносил маму на руках, он ведь такой сильный... Пусть бы уж поносил, тогда все бы обошлось, тогда бы они помирились..."
До самой субботы Петрик не выходил во двор, хотя и солнышко светило ясно, а снег прямо сверкал под его лучами. Бабуся удивлялась и все поглядывала на внука. Наконец не выдержала:
– Пошел бы, детка, куда-нибудь погулять, пока я из магазина вернусь.
– Нет, бабуся. У меня здесь работы много, - ответил Петрик и показал на игрушки, которые повытаскивал изо всех углов.
В пятницу он ни к одной игрушке не притронулся. Бродил и бродил по квартире, словно что-то хотел найти, да не знал, что именно. Казалось, слезы вот-вот побегут ручейками и выдадут Петрика. Бабуся тогда обязательно спросит, откуда такие жалости взялись, и тоже заплачет: станет повторять какие-то слова про судьбу, про Петрикову болезнь...
Они сидели на диване, а перед
– Бабуся, а бабуся, а дед Марко тебя носил на руках?
Глаза бабусины заискрились, словно снег во дворе. Она прикрыла их веками, усмехнулась и тихо сказала:
– Носил, детка... А как же...
Петрик долго молчал.
– Бабуся, а бабуся, а дед Марко утопил бы котят?
– Каких котят?
– Ну обыкновенных. Если бы их было пятеро, а надо только одного.
– Чудак ты, Петрик, - засмеялась бабуся. - Дед отдал бы их соседям, вот и все.
– А если бы соседи уже имели котят? - не унимался Петрик.
Бабуся взглянула на молодого деда Марко и сказала:
– Знай, детка, твой дед и мухи не обижал. Утопить котенка для него все равно что убить человека. Ну ладно, детка, теперь идем обедать. Скоро мама и папа приедут и спросят: "А что наш Петрик, ест или не ест?" А мы скажем: "Ест, а как же. В обед съел тарелку супа и каши гречневой с маслом".
Петрик скривился:
– Мне не хочется супа!
– Надо. Надо есть и есть, чтобы твое здоровье поправилось. И суп, и кашу с маслом, и яблоки - все. Тогда снова будешь ходить в садик, жить в городе. Ты хочешь жить с мамой и папой?
– Хочу... - И Петрик сразу вспомнил все, что ему говорила Лена, голос его вдруг задрожал. - Но так... так не будет...
– Почему? - встревожилась бабуся.
– Потому что они скоро расстанутся.
– Расстанутся? Как это расстанутся?
Петрик не выдержал, упал на колени бабуси и заплакал.
– Успокойся, детка, успокойся, тебе нельзя так нервничать. - Бабуся гладила Петрика по голове. - Знаешь, как тебя папа любит. И мама... Вот повечереет, примчатся сразу, постучатся в двери. И ты побежишь им навстречу...
"Приедут, обязательно приедут, - думал, успокаиваясь, Петрик. - Лена придумала все, придумала!.."
После обеда бабуся пошла в магазин, а Петрик пристроился на подоконнике и начал высматривать папу с мамой. Уже и коленки онемели, а он и не думал слезать с подоконника.
Вернулась бабуся. Сказала из коридора:
– Иди посмотри, что я тебе купила.
– Потом.
Дорога бежала мимо их дома. Вон женщина с авоськой... Вон какой-то мужчина с буханкой хлеба под мышкой... Все идут мимо...
Бабуся подложила под коленки подушечку - о, теперь можно стоять и стоять! И Петрик стоял и смотрел на белую дорогу, даже нос прижал к стеклу.
Вдруг в бесконечном белом просторе появилось какое-то голубое пятно. И Петрик подумал о Лене. Только подумал, а она уже вышла на дорогу, а за нею выбежали санки. Петрик хотел было спрыгнуть с подоконника, но не сделал этого, а только отклонился от стекла.