Голубая кровь
Шрифт:
– А-а-а, продал меня, сука! Считай, ты уже труп! Живьем закопаю! Оскалившись, как загнанный зверь, уставился на мощные фигуры Михаила и Сергея.
– Вы чьи, быки? На кого пашете? Чего хотите? Сергей пнул бандита ботинком. Играл «под чеченца».
– Заткнысь, шакал! Врэмя прыдет – узнаэшь. Сальников, разыгрывая «доброго копа», придержал его за рукав.
– Погодь, джигит! Предложим бабок – сам все нам скажет. Чего ему босс? Своя шкура дороже. И кореш хороший.
Валет яростно
– Я тебе не кореш, сучара! Разорву, дай только добраться! Юсупов с деланной свирепостью одернул Сальникова.
– Нэ жалэй этого шакала! Знаэшь, сквльких он замочил? Утюгом погладым – сразу расколется. Лютше пойди, покарауль снаружи!
Сальников, бросив неодобрительный взгляд на Валета, вышел, и тот затих – похоже, испугался «чеченцев». Глядя исподлобья, вступил в переговоры.
– Ну, чего от меня надо? Если замочить кого – пожалуйста. Но босса своего не продам! Мы с ним – кореша.
– А ты уже его заложил, шакал, – презрительно бросил ему Юсупов. – Будэшь молчать – Бутус об этом узнаэт. Он тэбе этого нэ простыт!
– Врешь, чечен! На понт меня хотите взять?
– На понт? Сэйчас убэдышься, что тэбе хана.
Юсупов повернулся к Белоусову. Тот поняв, достал плейер.
– Руслан включы кассэту – пусть послюшаэт!
Плейер отчетливо воспроизвел то место разговора Валета с Сальниковым, где он говорит, как его босс замел следы убийства изменившей ему любовницы. Валет сразу скис.
– Да уж, узнает Бутус – мне каюк. Чего вам от меня надо? Говори: что сдэлали с любовницей Бутуса и куда ее дэли? – потребовал Михаил. – Ты ее замочил?
По лицу Валета было видно, как желание выжить борется у него с верностью своему боссу и старому другу. Хмуро бросил:
– Хотите заложить Бутуса или срубить с него бабок?
– Зачэм закладывать? – успокоил его Юсупов. – Надо, чтоб сговорчивей был.
Это устроило Валета, он облегченно вздохнул:
– Тогда лады! Лично я бабу не убивал. А схоронили ее в новом коттедже.
– Кто же ее замочил, если не ты? Чем можешь доказать? Но Валет уклонился от прямого ответа.
– Сами убедитесь, как найдете. Моей вины в ее смерти нет. Насколько знаю – другие умучили.
В этот момент, как было условлено, в комнату вбежал Сальников:
– Сюда едут мусора! Надо рвать когти!
– Нэ может быть! – изобразил, будто не верит, Юсупов. – С чего взял?
– На лестнице соседка сказала, что их вызвала. Не теряя времени, все трое устремились к выходу. Прикованный к батарее Валет, поняв, что попадет в руки милиции, испустил отчаянный вопль:
– Братки, не бросайте! Мусора меня заметут! На мне много висит!
– Ничего, мэньше врэда от тебя будет! – не оборачиваясь, бросил ему
В это время у себя на кухне, сидя за ужином, Вера Петровна безуспешно старалась успокоить мужа Профессор почти не ел, хмурился…
– Степочка! Ну чего ты все переживаешь? Миша правильно сделал, не взяв тебя с собой!
Розанов резко отодвинул от себя тарелку.
– Нет! Он совершил непростительную ошибку! – Ну почему, дорогой? Ему же видней.
– Как ты не поймешь? Я педагог и лучше знаю психологию. Мне удастся его разговорить, а им он ничего не скажет. Это же отпетый преступник!
– Вот именно: отпетый! Поэтому Миша тебя и не взял. Он опасен даже для него. А ты разве сможешь сдержать себя, если этот бандит убил Надю?
Профессор угрюмо молчал, и она продолжала его мягко увещевать.
– Займись лучше своей работой и доверь это дело Мише. Побереги сердце! Последний раз у тебя была плохая кардиограмма!
Но это лишь рассердило Розанова, и он с укором сказал:
– Ты такая чуткая, Вера, а не понимаешь: ну как я могу успокоиться, когда убили мою дочь! И я даже не знаю – где она, бедняжечка, покоится!
Профессор задохнулся от волнения и схватился за сердце. Жена проворно вскочила, достала из ящика валокардин, но он отвел ее руку с лекарством.
– Нет, Вера, не сердце у меня болит, а душа! Потому, что Наденька – не твоя дочь. Ты не смогла полюбить ее как Свету Иначе бы тоже сильно переживала!
Укор мужа был таким болезненным, что Вера Петровна заплакала, но это его не остановило.
– Я всегда замечал, что всю свою душу ты отдаешь Свете и внуку, а надолго Наденьки мало остается, – с горечью продолжал он. – Относился к этому с пониманием, но мне было больно.
Сказанное им было слишком несправедливо. На глазах Веры Петровны выступили слезы.
– Обидно это слышать от тебя, Степа! – возразила она. – Я любила Наденьку всегда, несмотря на го, что она – дочь Лидки, которая нас с тобой разлучила. Ты не имеешь права меня упрекать!
– Это почему? Разве я сказал неправду?
– Потому что к Свете ты тоже проявлял меньше любви, чем к Наде, хотя она – наша общая дочь!
Розанов возмущенно пожал плечами.
– Ты забыла почему? Сколько лет я даже не подозревал, что она – моя дочь? А Наденьку я растил с рождения!
Воспоминания были столь горьки, что Вера Петровна зарыдала, уткнувшись лицом в лежащие на столе руки. Потом, собравшись с духом, подняла голову:
– Нет, так мы далеко зайдем, Степа! Прощаю тебя, понимая твое состояние Видит Бог, что я тоже очень любила Наденьку и глубоко переживаю наше горе!