Голубая акула

Васюченко Ирина Николаевна

Я размахнулся молотком… и, весь в холодном поту, пробудился. Комната была незнакомая. Какое-то время я дико озирал ее, не понимая, где нахожусь. Наконец чувство реальности возвратилось, и я вскочил на ноги, счастливый оттого, что Елена невредима, я не убил ее… Нет, пожалуй, этот способ ведения расследования имеет слишком существенные недостатки.

Живо одевшись, я пустился на поиски управляющего. Я нашел его во дворе. Он был донельзя хмур. Видно, страдал после вчерашнего.

— Позавтракать угодно? — Говоря это, пройдоха даже не взглянул на меня. По всему, он отнюдь не горел желанием

возиться с моим завтраком.

— Чаю бы! — взмолился я. — Или квасу…

— Это извольте. — Он поднес мне кружку с квасом, по-прежнему упорно отводя взгляд. Но братское чувство сострадания все-таки в нем шевельнулось. — Может, рассолу желаете?

— Благодарю, не стоит. Мне пора… Да, вот еще хотел полюбопытствовать: у вас тут малыши какие-нибудь есть? Я вчера возле дома ленточку розовую нашел, детскую. — Я порылся в кармане, словно намереваясь достать воображаемую находку.

— Откуда им быть? — хрипло возразил управляющий. — Ошибка ваша. Покойник ихнего визгу не выносил.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ 

Колобок

Нынче ночью аромат левкоев, высаженных Ольгой Адольфовной под самым моим окном, долго не давал мне уснуть. Устав ворочаться, я вышел в сад. Украинская ночь была тиха, и все ее прелести, запечатленные в поэтических реестрах, ждали меня в сонном саду. В свете месяца садовые дорожки, которые я нашел бы теперь и с завязанными глазами, смутно белели, манили. Я двинулся в дальний конец трофимовских угодьев. Под старыми деревьями парка стало темнее, и волнующий запах маттиолы был не так резок.

Я брел медленно, запрокинув голову: огромные южные звезды, глядевшие с высоты, зачаровали меня, а ноги, знающие любимую тропинку на ощупь, сами несли туда, куда глазам было незачем глядеть, — в дальний угол сада, где я часто сиживал на толстом полусгнившем бревне.

Вдруг за спиной послышался шорох. Я остановился, прислушиваясь. Нет, все молчало вокруг. Но стоило двинуться с места, как чужие шаги — или глухой отзвук моих собственных шагов в ночном мраке? — вновь ожили в глубине сада. Сердясь на себя, я стремительно, неслышно отступил с дорожки в темноту и замер, прислонившись к стволу Мусиной любимой сосны.

Теперь тишина казалась насторожившейся, как зверь, готовый к нападению, хотя я понимал, что, по всей вероятности, это не более чем шутки моей больной фантазии. Я омерзительно труслив — просто чудо, что мне удалось дожить до таких лет, пройти через такие страхи и все же каким-то образом скрыть от мира сей позорный секрет. Наверное, все дело в том, что мир им не слишком интересовался. Но на старости лет заполучить манию преследования — этого только не хватало!

Озлившись, я совсем уже решился выйти из своего укрытия, взбодрив свое мужество мыслью о том, что в моем положении бояться уже просто нечего, как вдруг услышал голоса. Они доносились совсем с другой стороны, чем воображаемые шаги, и были так дерзко беззаботны, будто ночь, властвующая над этой частью земной тверди, была говорившим совершенно безразлична.

— С чего тебе вздумалось меня провожать?

— Отец считает, что мне пора становиться

кавалером. Если бы я этого не сделал, он бы меня ругал, что я отпустил тебя одну так поздно. И потом, он хочет подольститься к твоей матери. Спит и видит жениться! Ты обещала поговорить с ней…

Парочка остановилась в двух шагах от меня. По голосу я разобрал, что Мусю провожает Жора Алексеевский, вихрастый подросток с задатками будущего любимца дам. Но беседа, нечаянно мною подслушанная, несмотря на звездное мерцание и пьянящий дух маттиолы, звучала по-деловому.

— Ничего не получается. Она вообще не хочет выходить замуж. А жалко! Она бы тогда совсем перестала обращать на меня внимание… — Послышался мечтательный вздох, который всякого заставил бы пожалеть бедное дитя, измученное назойливым воспитанием. Всякого, но не меня, невольного свидетеля бесшабашной Муськиной жизни.

— Ужас что такое! — воскликнул Жора. Он вообще, кажется, юноша экспансивный. — А я так надеялся, что у меня появится сестра!

— Ну, сестра у тебя уже есть, — рассудительно возразила Муся.

— Разве это сестра? Это — тьфу! Зачем она мне? Платьица, бантики, сопли… Нет, вот ты была бы мне настоящей сестрой, мы бы с тобой вместе ух каких дел наделали!

— Я маме так и сказала: «Хочу, чтобы Жорка стал моим братом. Мне нужен брат!»

— Молодец! А она что?

— Она сказала: «Ну, если бы вас таких было двое, я бы давно висела на дереве», — не без самодовольства процитировала Муся. Видимо, такая оценка ее способностей пришлась ей по вкусу.

— Плохо, мы с папашей надеялись… Ладно, давай я тебя до самых дверей провожу, чтобы мать видела, какой из меня надежный брат получается.

Они направились к дому. Я тихо пошел следом, стараясь остаться незамеченным. Коль скоро заговор, угрожающий свободе Ольги Адольфовны, был тайным, появление непрошеного свидетеля вряд ли бы им понравилось. Но и остаться под веймутовой сосной одному мне тоже не хотелось, несмотря на все доводы рассудка. Хотя ночь прекрасна…

С Юлией Павловной мы расстались лучшими друзьями. На прощанье она мне поручила со всеми подробностями описать Леночке здешнюю жизнь, но главное, рассказать про то, как любит ее старинная подруга.

— Я просто стыд до чего ленива писать. — Она виновато развела руками, я же втайне благословил судьбу и пылко заверил ее, что передам все в точности. Приложившись к ручке госпожи советницы, я уж направился было к выходу, но она меня остановила: — Скажите, а с родителями у нее что, по-прежнему никаких отношений? Неужели и теперь не простили?

— Чего не простили? — не понял я.

— Что крестилась, конечно. Ведь ей бы иначе никак не повенчаться с Михаилом. А у евреев с этим строго. Ее не прокляли даже, а хуже того… Вы правда ничего не знаете? Ох, Николай Максимович, это так страшно, так печально, что и говорить не хочется! Ей родная мать кенотафию поставила… вроде как могилу. Будто она умерла! И в доме о ней никому не позволено вспоминать как о живой. Была большая семья, а стало никого, вот где горе!.. Только вы знаете что? Я вам столько всего наболтала, так вы уж не передавайте ей, еще рассердится… Обещаете?