Головоломка
Шрифт:
Во мне словно что-то надломилось. Ну конечно же. Конечно! Как все просто!
— А она… она сказала тебе, чтобы ты не говорил мне?
— Нет. — Лицо Хассана было очень серьезным. — Но она и не дала мне разрешения кому-нибудь рассказывать. Я решил, что она сказала мне по секрету. Извини, Макс. Но вы с Джорджией были бы не очень хорошего мнения обо мне, если бы я все рассказал тебе без ее разрешения, разве нет? Это неблагородно. Мне было бы стыдно.
Меня просто разрывало на части.
— Допустим, что так.
Вначале мои мучения были вызваны тем, что у них была общая тайна.
Я начал вспоминать все те случаи, когда они обрывали меня, смеялись надо мной и объединялись против меня, и почувствовал себя совсем отвергнутым и несчастным. Я благополучно забыл те случаи, когда мы с Джорджией вели войну против Хасса, и те, когда мы с Хассом насмехались над Джорджией. Такие союзы всегда возникают в компании из трех человек. Это просто часть человеческой природы, особенно если люди вынуждены находиться в обществе друг друга изо дня в день. Но сейчас я начал вспоминать, как они несколько раз шептались друг с другом, а со мной обращались, будто я был прокаженным. Как они отыскали песню, которая им жутко нравилась и которую я ненавидел. Как они смеялись надо мной, когда выяснили, что я не знал о чем-то, о чем, по их мнению, знает любой идиот. Все эти жуткие насмешки.
Я прошел по тропинке на пляж и сел на берегу.
Думаю, я провел там около часа, когда почувствовал запах шампуня Джорджии особой марки, который принес морской бриз.
Она села рядом со мной:
— Макс, что ты тут делаешь один?
— Я только что услышал одну потрясающую новость.
Она вздохнула:
— Я знаю, что мама рассказала тебе. Она думала, что для тебя это не будет иметь никакого значения.
— Так и есть. — Я повернулся к ней и сказал настолько свирепо, насколько смог: — Конечно, это не имеет никакого значения. Да и почему должно иметь? Меня это вообще не волнует.
— Тогда почему ты такой грустный?
Я набрал пригоршню кораллового песка и бросил его в воду.
— Не знаю.
— Нет, ты знаешь! В чем дело? Пожалуйста, Макс, скажи, а то я выйду из себя, а ты знаешь, какая я, когда ссорюсь с тобой. Мы оба возненавидим то, что произошло между нами, и опять начнется вся эта фигня, пока один из нас первым не заговорит с другим.
— Почему-то это всегда я.
— Что ты?
— Тот, кто заговаривает первым.
Она улыбнулась мне мягкой улыбкой:
— Полагаю, так и есть. Ты знаешь, я просто ужасно гордая. Мы с тобой как Элизабет и Дарси, знаешь, из «Гордости и предубеждения».
— Знаю. Я читаю книжки.
— Ты читал эту?
Я
— Нет, не читал, но я видел фильм.
Она никак не прореагировала, зато снова спросила меня:
— Ну и что с тобой?
— Это из-за тебя и Хасса. — Мой голос слегка дрогнул, когда я произносил эту фразу. Я как раз этого и опасался и именно поэтому ничего не высказал ей раньше. Я знал, что буду слишком эмоционален.
— Вы с Хассом оба приемные дети.
Джорджия долго молчала, потом в конце концов пробормотала:
— А, вот в чем дело! А ты, стало быть, другой!
— Ну да. А еще ты рассказала об этом ему, а мне не сказала ничего. — Мои глаза наполнились влагой. — Ты сказала ему, а мне нет! Ты не могла мне это доверить? У вас обоих был общий секрет!
Когда она заговорила, ее голос был тих и полон сочувствия.
— Да, Макс, теперь я понимаю. Раньше не понимала. Если бы я была на твоем месте, меня бы тоже это огорчило. Прости, пожалуйста.
— Все в порядке.
— Нет, не в порядке. Ты все еще очень грустный.
— Я справлюсь. — У меня слишком сдавило горло, чтобы я мог еще что-то сказать.
— Все было совсем не так, как ты себе напридумывал. Макс. Ты, наверное, представил себе шушуканье, заговор против тебя, как в пьесах Шекспира? Все было совсем по-другому. Хассан просто расстроился, когда мой отец перепутал, кто чей сын. Помнишь, когда он подумал, что Рамбута — отец Хассана? Тогда я сказала, что знаю, как это — быть приемным ребенком. И что люди иногда к этому совсем неправильно относятся. Вот и все. Не было никакого потока излияний: да-да, а это, а то. И мы не делились никакими подробностями своих биографий.
В этот момент солнце засияло по-настоящему ярко, отразившись от водной глади. Его отблеск, острый как стальной клинок, резанул мне по глазам. В середине дня есть такое время, когда солнечный блеск, отражающийся от воды, почти невозможно переносить. Если ты не носишь солнцезащитные очки — а я опять забыл свои, то приходится сильно прищуривать глаза, но сияние все равно проникает через веки. В это время дня лучше всего уйти с раскаленного добела песчаного пляжа и вернуться в тень тропического леса, подальше от покрытого белой пеной сверкающего моря.
— Мне пора идти, — сказал я, поднимаясь и стараясь не смотреть на нее.
Она была такая красивая, что у меня иногда перехватывало дыхание. Но я никогда не забывал о том, что я всего лишь только ребенок и она тоже ребенок. Что бы между нами ни произошло, это все будет только сейчас. Это не сможет продлиться вечно. Жизнь скоро разбросает нас. Мы уедем в разные школы, в разные колледжи, будем жить, а потом и работать в разных городах. Это было то, что мой папа называл детской любовью. Что-то, о чем я смогу вспоминать в свои зрелые годы, но что никогда не станет чем-то настоящим и ни к чему не приведет в будущем. Если все было так, то мне нужно было сделать что-то очень, очень особенное, чтобы эта история навсегда запечатлелась в моей памяти. Чтобы я помнил ее до самой смерти. Но в нашем странном романе не было ничего настоящего, только несколько догадок и предположений.