Голова

Манн Генрих

Она улыбнулась печальной улыбкой.

— Ты делаешь вид, будто уже на всем поставил крест. Нам еще далеко до этого.

— Иначе у нас были бы локти покрепче — и был бы успех.

— Правда ведь? — И она на секунду закрыла глаза. — Сколько ни решай, что пойдешь на все, ну положительно на все, ради успеха, — она сделала немного театральный жест, — ничего не помогает.

— Можешь хоть людей убивать, — раскатисто сказал брат. — Тебе это мало что даст.

— А кому-то даст, — пробормотала

она про себя.

— Давно ты его не видала? — осторожно спросил брат. Он был уверен, что она пришла к нему прямо от Мангольфа. Но она сказала:

— С тех пор как не имею успеха.

Он замолчал, водя языком по губам. Ее лицо было затенено абажуром. Неужто у нее на самом деле глаза полны слез? «Не о нас, а о нем?.. Ну да, она стала актриской и оплакивает свою юношескую любовь… но чем бы она ни становилась, она остается Леей». — И он быстро подсел к сестре.

— Горевать о нем? Такой красавице, как ты? — ласково сказал он.

Он оглядел ее, расхвалил все ее данные в отдельности, потом сказал:

— Я не ханжа, а потому выкладывай все без стеснения. — И посмотрев на нее искоса: — Куршмид, например?

— О! — всполошилась она. — Он мне друг, настоящий друг!

— А есть и такие, что больше друзей? — И так как она многозначительно молчала: — Ну, слава богу. — Он потер руки. — Милейший Вольф рогат! Я был бы последним ничтожеством, если бы мне не удалось доказать ему, что он глуп и смешон.

— Что ты замышляешь? — спросила она скорее с любопытством, чем с тревогой.

— Злую шутку. — Он встал, чтобы поразмяться. — Некто, верящий в высшие силы, может от нее лишиться рассудка.

— Это жестоко, — сказала она без большого волнения. — Ты мстишь ему за себя?

— Нет, за тебя! — пылко вскричал он. — Ты добьешься успеха в тот самый момент, когда заветные мечты его самолюбивой юности потерпят позорнейший крах. Я организую театр, ты будешь премьершей.

Тут встала она.

— Ты не шутишь?

Он ласково взял ее руку, он расписал ей все, что у него произошло с Пильцем и Ланна. Масштабы разрастались; ему и самому вдруг стало ясно, что это дело стоящее.

— Сегодня вечером ты увидишь: от простодушия этих добряков становится прямо неловко, они даже слишком облегчают нам задачу. Не к чему было проходить через огонь и воду. — Он зашептал ей на ухо: — Мыловара Пильца, у которого при одной мысли о тебе слюнки текут, ты годами можешь водить за нос. А тем временем наши дела наладятся. — Он злобно захохотал, засмеялась и она наигранным, театральным смехом.

Она переменила позу и, закинув голову, ждала реплики. Но он уселся на диван и молчал, пока она снова не села рядом с ним.

— Помнишь, все это мы уже пережили детьми.

— Ты имеешь в виду танцкласс?

— Я рассказал маленькому Вольфу Мангольфу,

что тебе хочется танцевать с ним. А тебе было ужасно стыдно.

Сестре, по-видимому, и сейчас еще было стыдно. Брат сказал:

— Дом наш сломали. Осталась ли хотя бы скамейка в саду?

— На этой скамейке ты читал мне сказку о красных туфельках. Я их боялась. И теперь еще, когда я думаю, чем это все кончится, мне кажется, что на ногах у меня красные туфельки и они, танцуя, увлекают меня.

Раздался стук в дверь. Их соединенные руки разжались.

Это был Куршмид. Он приветствовал товарку со стоическим спокойствием, которое должно было свидетельствовать о пережитых страданиях, а брата — с подчеркнутой холодностью. Он пришел за ними от их общего друга, Мангольфа: тот устраивает вечеринку по случаю радостной встречи. Сам Мангольф, по его словам, с трудом отказал себе в удовольствии присутствовать при первом свидании брата и сестры.

— Он сторонится всех, — заметил Терра. — Он ждет перемен в своей судьбе.

— У меня такое же впечатление, — подтвердил Куршмид. И они пошли.

В ресторане был заказан отдельный кабинет. Куршмид, войдя, не закрыл двери; Леа Терра видела снаружи в зеркале, как долговязый человек робкими и жадными глазами поглядывает на нее из кабинета. Она не отходила от зеркала, хотя уже привела себя в порядок. «Он немыслим!» — сказала она, не размыкая губ, и поправила на себе длинное жемчужное ожерелье. Брат помог ей, галантно улыбнулся и сквозь зубы пробормотал:

— Долгов у тебя нет? И жемчуг настоящий?

В кабинете граф Ланна сказал, как раз когда она входила:

— В самом деле, великолепная женщина.

Богач Пильц не находил слов, как нетерпеливый жених, и рука его, коснувшаяся ее руки, была влажной. Пильц, Ланна и оба художника стали по сторонам почетным караулом, Мангольф провел актрису посредине.

— Леа, я ни на миг не забывал, — шепнул он, подвигая ей кресло во главе стола.

— Я тоже кой-что помню, — сказала она, не понижая голоса. И обращаясь ко всем: — Леа меня зовут по сцене. Неплохо звучит, можно с таким именем чего-нибудь добиться?

— Как будто у вас только имя, фрейлейн Леа, — пролепетал Пильц справа от нее, а Мангольф, слева, склонил высокий лоб, на который словно случайно упала волнистая прядь. Посреди стола Терра обстоятельно совершал возлияния, привлекая к участию и сидевшего напротив графа Ланна. Оба художника, рядом с ними, издали приветствовали бокалами фрейлейн Лею. Куршмид, на другом конце, уставился поверх ее головы в стену, пока Леа не окликнула его:

— Вы видели меня в травести. Ну, как?

Он выдавил из себя бледную улыбку.