Голова жеребца
Шрифт:
— Якши ба, Чынчы?
— Якши, — приостановился Чынчы.
— Ты, Чынчы, вечером зайди ко мне. Надо поговорить об одном деле.
«Тунг-танг, танг-тунг», — гудит, содрогается от ударов топора бревно, которое обтесывает Чынчы.
«Тунг-танг, танг-тунг», — соревнуясь, перекликается десяток топоров.
Чынчы свои взмахи приноровил к стукам топора бригадира Былбака. Ему не хочется отставать в ударах от него. И он не чувствует ни тяжести топора, ни упругости ударов о бревно, ни того, что у него есть руки, ноги, спина и вообще,
А лес свежий, тешется легко, о том, что он тешет прямо, знает сам: ему не надо целиться бревном, чтобы обнаружить в нем где-нибудь неровность или изъян, руки привычные, топор ведут сами.
Как хорошо — Чынчы и молод и силен. Во рту у него свежая смоляная щепа. Как хорошо, размахнувшись со всего плеча, изо всей силы ударять по бревну. А вокруг него лето, только начинающее густеть вверху небо, а навстречу выкатывается огромное солнце. Утренняя свежесть окружила его, наполнила грудь… Ничего, что Чынчы сегодня выпил всего две пиалы пустого чаю, ничего, что он всю ночь водил за руку девушку-избачку, до рассвета вместе с ней осматривал звезды. У него хватит силы на то, чтобы до самой темноты махать топором и снова до рассвета водить за руку девушку-избачку, и хватит на то, чтобы возглавить комсомольцев, поднимать их на строительство новой жизни. Уставать, хныкать, бояться — что это за понятия, что это за слова.
«Ты, парень, береги силы, — говорит ему иногда бригадир Былбак. — Лес — штука такая, тяжелая, можно надорваться. Перед тем как его поднимать, надо покумекать: может, слегой его поддеть, а может, и чурочку подложить…»
А зачем — сила-то есть у Чынчы. Лес лишь бы руками хорошо охватывался, а потом он поднимется. Работать надо так, чтоб все горело! Если не будешь работать, откуда ей быть, новой жизни, и кому ее делать, как не молодым, как не Чынчы…
Стояла ночь, такая же лунная, светлая, как и вчера.
Йугуш, Кепеш и Кукпаш шли к юрте Байюрека. Кукпаш нес на спине мешок, в котором лежала отрезанная голова лучшего в колхозе жеребца по кличке «Комол». Шли осторожно, едва дыша, так, что каждый слышал биение сердца своего. Все должно сойти гладко: Байюрек спит, уткнувшись в «Капитал», жену его выстрелом из ружья не разбудить, а Чынчы, заходивший к Байюреку по каким-то делам, ушел от него в полночь. Все высмотрел Кукпаш, обо всем донес Йугушу.
Вдруг впереди в высоком бурьяне что-то мелькнуло, потом раздался свист, и навстречу им, прямо под ноги, выкатился мальчишка. Кто это? Да Сорпо! Рассмотрел он их троих хорошо, ахнул, отскочил и бросился бежать, тоненько крича, поднимая тревогу. Но Йугуш в два прыжка догнал его и схватил за горло.
Мальчик и не вскрикнул. Кепеш только тут понял, что Йугуш душит мальчика. «Сорпо… сирота… Зачем он так… — волосы встали дыбом у Кепеша. — Ведь мальчик… дитя… А-аа!» — вскрикнул Кепеш, бросился на Йугуша, схватил его сзади за горло. Теперь-то уж не оторвешь Кепеша от этого горла. Вырвет он его! Сколько он перетерпел! Сколько вынес! Сорпо вырвался из рук Йугуша. «Беги, убегай!» — закричал вслед ему Кепеш. И тут — его ударили его в затылок. «Это Кукпаш, — мелькнуло в сознании Кепеша. — Видно, прикладом…»
На
Байюрек не удивился, только повернулся к Йугушу и резко произнес:
— Ах, вот что вы придумали! Лучшего племенного жеребца погубили…
— Что, что? Что ты городишь? Контра! Вредитель! — закричал Йугуш, но сразу же умолк, испугавшись, что на крик прибегут люди.
Не теряя времени, Байюрека усадили в ходок. Не дали проститься с женой и сыном. Бросили в повозку рядом с ним суму с головой жеребца. Коня рванулись.
Те, кто были случайными свидетелями происходящего, ничего не поняли, решив, что Байюрека увозят на совещание. Но когда тронулся ходок, раздался пронзительный крик жены Байюрека:
— Не губили мы лошадь! Поверьте, не мы! Разрежьте, мой живот — месяц не ела мяса!
За околицей прокурор остановил лошадь, попрощался за руку с Йугушем.
Байюрек снова строго посмотрел на того:
— Не радуйтесь. Вы же знаете, что я честен. Правду вам не скрыть.
— Посмотрим, какой ты честный. Поживем — увидим, — ответил Йугуш, отводя глаза. Медленным шагом двинулся обратно. Сидел он на лошади сгорбившись, не так уверенно, как обычно.
Новый день
Золотой листопад в долине. Целый месяц было сухо и недвижимо. Тот, у кого слабое зрение, в ту осень так и не видел улетающих журавлей, только слышал их клекот — так высоко они летели. А людям и на небо некогда было взглянуть: урожай выдался отменный, и особенно на тех делянках, где сеяла жена Байюрека.
Пшеница выросла густая, как таежные заросли.
В это драгоценное для работы время утром из аймака приехали уполномоченный АИКа Сурен и с ним несколько человек. У конторы их встретил Чынчы, и они без стука вошли в кабинет председателя. Там в это время находились Йугуш, Сарбан и Кукпаш, сменивший Байюрека на посту председателя сельсовета. Перед Йугушем на столе лежал, как обычно, наган — для «устрашения и безопасности». Сурен протянул руку Йугушу, но тот не успел ее пожать, рука уполномоченного опустилась на оружие, и Сурен негромко произнес: «Именем Советской власти вы — Йугуш, Сарбан и Кукпаш — арестованы». Всех троих вывели и заперли в амбаре.
Узнав о случившемся, село загудело словно пчелиный рой: «Возможно ли это?», «В амбар Большого человека», «Страшно подумать»… А вечером клуб до отказа заполнил народ. На сцене в окружении работников АИКа, комсомольцев и передовиков сидели, опустив головы, Йугуш, Сарбан, Кукпаш.
Сурен встал и произнес небольшую речь, в которой раскрыл злоупотребления Йугуша: Затем стал задавать вопросы сидящим в зале.
Сурен. Йугуш делал это?
Люди. Да. Делал.
Сурен. А это тоже делал?