Голос моря

Овуор Ивонн

– Смотри, смотри! – зашептал торговец, пятясь назад и облизывая пересохшие губы. На его лице был написан страх. – Все они такие же, – он указал на других продавцов, на посетителей рынка, но те отводили глаза и притворялись, что ничего не замечают, избегая встречаться с пылавшим праведным гневом взглядом Мухиддина.

Тот устремился прочь, сжимая в руке халуа и трясясь от ярости. Эта дрожь смахнула последние крупицы веры, за которую бывший рыбак, бывший мальчишка для битья еще цеплялся.

Абд.

Именно так его называл дядя до того поединка с марлином. Имена становились на острове, где вырос Мухиддин, обещанием и обязательством. Обычно Хамид добавлял слово «куффар» – неуч, избивая племянника, пока тетя Зейнаб просто смотрела на истекающего кровью мальчишку и потягивала

переслащенный кофе с имбирем. Ее лицо стало для сироты воплощением одиночества, а теперь послужило одной из причин его нежелания молча проглатывать оскорбления. Перед глазами до сих пор стоял образ коленопреклоненного дяди Хамида, рыбака с музыкальными наклонностями, который с помощью забиба – молитвенной отметины – пытался скрыть истину о жестокой душе.

Абд.

Мухиддин молнией пронесся по тому базару, ощущая на языке сладость халуа и горечь клятвы: «Между религией и цветом моей кожи проляжет непреодолимая пропасть вплоть до того дня, когда наступит день покаяния». Это обещание самому себе несло безмятежность. И беспокойство. Он принялся метаться по сторонам, словно загнанная в клетку черная пантера, которую Мухиддину однажды довелось видеть в зоопарке нефтяного магната из Катара, не от радости, но и не от грусти. Словно со стороны мужчина наблюдал за собой, пока принимал товары или тянул швартовы, недоумевая, почему поступил так, как поступил. Загружая, расставляя, складывая, разгружая, Мухиддин отгонял эти мысли и отказывался обдумывать их значение. Освободившись от товаров, он принялся топить эмоции в неограниченных наслаждениях: вине, женщинах, словах, различных психотропных препаратах и безостановочных дискуссиях о политике, высказывая свое мнение по любому поводу. Таким образом удавалось заглушать беспокойство вплоть до того душного июньского утра 1992 года, когда спустя двадцать восемь лет, три месяца, девять дней и семь часов верного служения морю корабль Мухиддина, зарегистрированный в Панаме, достиг берегов Занзибара.

Утреннее солнце на острове Унгуджа было золотым и горячим. Обжигающие лучи заставили Мухиддина прикрыть глаза, а когда он снова прозрел, уставился на Занзибар так, словно видел его впервые. Возле причалов собралась целая свора минимум из двадцати шести тощих облезлых кошек, которые мяукали и водили в воздухе когтистыми лапами, сдирая завесу между мирами и вновь возвращая Мухиддина в те времена, когда он был рыбаком. Стаи ворон, переменчивые ветра, жара и людские голоса… Сейчас он вобрал в себя сотни других личностей: портовый грузчик, матрос первого класса, младший инженер, помощник кока, а также возлюбленный, муж – ненадолго – и мужчина без руля и ветрил. На лицо упали соленые брызги, а легкие втянули родной воздух Восточной Африки. Перед глазами пронеслись два полупрозрачных насекомых в погоне за пятном света. Неизвестный торговец, на теле которого сетка глубоких морщин рассказывала истории об увиденных странах, заметил Мухиддина и помахал ему. Тот почувствовал, как по щеке катится слеза, пробирается через заросшую бородой линию челюсти и капает в маслянистую воду занзибарского порта, и крепче вцепился в поручни, сопротивляясь приступу противоестественной скорби. Секундой позднее раздался гудок огромного механизма. Старпом разразился потоком ругательств. Товарищи по плаванию окликали Мухиддина, по-приятельски сопровождая его имя поддразниваниями. Он отвернулся, схватил ближайшую полупустую канистру с водой, вскинул ее на плечо, чтобы скрыть лицо, и зашагал прочь.

Однако позднее, под покровом чернильной темноты, Мухиддин ускользнул из цепких объятий моря, сбросив оковы служения. Он подкупил двух портовых «крыс» – мальчишек неопределенного возраста, шнырявших возле пристани в надежде поживиться, подобно джиннам, навечно привязанным к одному месту, – чтобы те помогли дотащить пять брезентовых мешков, нагруженных накопленными за время добровольной ссылки сокровищами: книгами, картами, склянками с благовониями, бутылками чернил и кистями для каллиграфии, эфирными маслами, сушеными травами, ароматизированными отдушками, древесными смолами, включая фимиам. Отдельно имелась и сумка с вещами: двумя рубашками, шортами, шляпой и большим плащом. Деньги в кожаном мешочке Мухиддин держал на теле. Они с «крысами» прокрались вдоль теней и разрухи нового порта, пролезли сквозь дыру в ограждении и оказались в лабиринте коралловых стен каменного города, который существовал будто

между мирами. По мере продвижения стали слышны звуки алжирской музыки раи. Вокруг скользили женщины в черных накидках буи-буи, из-под которых виднелись лишь огромные глаза и позвякивающие от браслетов запястья – остро отточенные инструменты соблазнения. В воздухе витали запахи еды: бирьяни, плова, кокосовой стружки, солений, специй, йогуртов, перцев, мбаази и махамри, кремовых яблок и сока авокадо, которые продавала лоточница с совсем детским лицом. Девочка с собранными в два хвостика волосами пробормотала «shikamoo» и присела в почтительном реверансе перед пожилым пухлым мужчиной в белых одеяниях канзу. Чуть поодаль слышались африканские ритмы и вездесущие пересуды, сдобренные регги Боба Марли и Питера Тоша.

Мухиддин заметил проход, ведущий прочь из лабиринта, и добавил собственный лающий смешок к какофонии окружающих звуков, после чего поспешил за провожатыми в сторону старой гавани, где остановился возле древнего каменного парапета, который неровной линией тянулся вдоль кромки океана.

Освещенная фонарем, на волнах качалась средних размеров лодка – жалкий тяжеловес с выпирающими в самых странных местах деталями обшивки – с оптимистичным названием «Умм Кульсум» [2] . Мухиддин подумал, что следовало сжечь это чудовище еще век назад в качестве акта милосердия. Капитан, или, как их именовали в здешних местах, находха, стоял на палубе, будто являлся частью судна.

2

Умм Кульсум – одна из дочерей пророка.

– Masalkheri, – пожелал доброго вечера Мухиддин хриплым от редкого использования голосом.

Находха, настоящий гигант, отделился от лодки, спрыгнул в воду, которая доходила ему до бедра, направился к берегу и спросил:

– Nani mwenzangu? Кто составит мне сегодня компанию?

– Мухиддин Камис Млинготи ва Баадави.

– Du! Ну и имечко! Что тебе нужно?

– Предаться размышлениям о поэзии вместе с тобой. Ты-то сам как думаешь? Уплыть.

– Что, проблемы? И куда надо?

«На Пате», – подумал Мухиддин, едва осмеливаясь даже про себя произнести это слово, вызывающее к жизни призраков прошлого, которые поползли по всему телу, подобно паукам из давно забытых гробниц.

– На Пате, – наконец ответил он и вздрогнул: набежавшая волна из политого каплями света темного океана окропила брызгами застарелую тишину.

– Только глупцы и преступники пересекают море в этот сезон, – недовольно проворчал капитан.

– Считай меня глупцом, – в тон ему огрызнулся Мухиддин.

– Вот уж точно, – фыркнул лодочник. – Сколько заплатишь?

– Сколько скажешь.

– Паспорт есть?

– А тебе он нужен? – парировал Мухиддин.

– Нет.

– Вот и мне нет.

– Что везешь?

– Всякое барахло.

– Мне не нужны неприятности.

– Я их не доставлю.

– Выходим с рассветом, – буркнул капитан и повернулся, чтобы направиться обратно к лодке, которая покачивалась на волнах.

– Подожди меня, – окликнул его Мухиддин. – Я хочу взойти на борт сейчас.

– Настоящий псих.

– Может быть.

Мухиддин и его подручные закинули вещи в дау. Перед рассветом явились еще шестеро путешественников и трое членов экипажа. С утренним приливом «Умм Кульсум» отчалила.

Некоторые из пассажиров сошли в небольших полузаброшенных портовых городках по пути – Тумбату, Пемба, Килифи и Шимони, – но, находясь на борту, все мужчины помогали морякам: удерживать на плаву судно, штопать обшивку, вычерпывать воду. Шестидневное плавание по изменчивым течениям и штормовым волнам требовало тяжелого труда и веры в благосклонность богов и ветров. В конце концов «Умм Кульсум» оказалась в водах Северной Кении. Примерно в два часа после полудня находха повернул лодку, заметив на выступавшей из океана скале знак с надписью «Пате». Раньше этим проходом при отливе также пользовались слоны, чтобы попасть на остров. Капитан предпочел пролив Мканда более рискованному пути по открытому морю.