Голограммы

Деген Ион Лазаревич

Девушка улыбнулась:

— Это касается работников посольств и иностранных миссий.

— Так я ведь был представителем советской военной миссии в Германии.

— Куда вам билет, на «Кармен», или «Риголетто» в филиале?

— «Кармен».

— Сколько билетов?

— Два, если вы пойдете со мной.

Девушка снова улыбнулась.

Мы сидели на хороших местах в перном ярусе. Еще у кассы, услышав ее акцент, я догадался, что она иностранка. Студентка-славистка во время каникул работала в английском посольстве.

Впервые в жизни я слушал оперу. Да какую!

Да еще в Большом театре! Я влюбился в Давыдову, певшую Кармен, и в Шпиллер, певшую Михаэлу. А милая англичанка, рядом сидевшая весь вечер, возникла для меня только потом, когда в сквере я читал ей Маяковского.

Договорились о свидании на следущий день. Но встреча не состоялась. И до сих пор мне очень неприятно, что девушка не узнала, почему я не пришел.

А не пришел я потому, что на следующее утро меня вызвали в особый отдел, и нудный майор тянул из меня жилы, требуя подробности о связи с иностранкой. Он обвинял меня в потере бдительности и предательстве. Я посмел заметить, что единственная военная тайна, которой я владею, — материальная часть танка. Но таких танков даже у немцев было навалом, а Британия, как — никак, наш союзник.

Отделался я домашним арестом, который провел в казарме, читая дозволенную литературу.

О недозволенной в ту пору я еще не догадывался.

ПОТЕРЯ

Много потерь было в моей жизни. Я старался как можно быстрее вытравить память о них. Не думать. Не жалеть. Зачем изводить себя, если нельзя ни исправить, ни вернуть? И все же одна потеря…

На Кавказе шли бои. Война — как скажет мой трехлетний сын, это плохая тетя. Но нет соответствующего эпитета, когда пишешь: «бой на заснеженном перевале на высоте более трех километров». Для этого люди еще не придумали нужного слова.

Ко всему, мы страшно голодали. В течение пяти дней у меня во рту не было ни крошки съестного, если не считать сыромятного ремешка танкошлема. Незаметно за три дня я сжевал его до основания.

И сейчас, много лет спустя до моего сознания дошла простая истина: был ведь и второй ремешок. С металлической пряжкой. Пряжку можно было срезать. Можно было съесть еще один ремешок.

Никогда я не прощу себе этой потери.

ЗВЕРЬ

В полку резерва я получил шестинедельный отпуск. Интендант (вы не поверите — хороший человек!), то ли из сострадания к моей инвалидности, то ли из уважения к орденам, «ошибся» — выдал мне два продовольственных аттестата.

Я поступил в институт.

Поскольку паспорта у меня не было, то не было и хлебной карточки. А кушать хотелось. Пришлось пойти к облвоенкому.

За массивным столом сидел такой же массивный полковник с Золотой звездой Героя и зверской мордой антисемита. Я объяснил, что не собираюсь возвращаться из отпуска, потому что все равно меня демобилизуют, но я потеряю еще один год.

Во время моего рассказа полковник сидел набычившись. Казалось, сейчас он вскинет меня своими рогами и растопчет.

— Дайте аттестат! — Рявкнул он.

Я

полез в карман гимнастерки и, — о ужас! — вытащил два аттестата.

Полковник выполз из своего кресла. Я вскочил на костыли и застыл по стойке смирно. Не знаю, побледнел я или покраснел. Но спина моя окаменела от смрадного холода тюремной камеры.

— Сколько лет в армии?

— Четыре года, товарищ гвардии полковник.

— Что же ты,… твою мать, не усвоил за четыре года, что два аттестата в один карман не суют? Дай сюда.

Он подписал оба аттестата.

Не раз второй аттестат спасал от голода студентов, потерявших хлебные карточки.

И много еще добрых дел совершил этот полковник со зверской мордой антисемита.

ПУЛЬВЕРИЗАТОР

Для Ассистента кафедры физики его предмет был единственным просветом во тьме голодной послевоенной жизни. В убогом хлопчатобумажном обмундировании, в кирзовых сапогах, голенища которых болтались на тощих ногах, он стоял у стола и тщетно ждал ответа на заданный вопрос. Но для студента первого курса Игмуса доказать теорему Бернулли было равносильно доказательству существования органической жизни на предполагаемой планете в созвездии Гончих Псов. Ассистент с горечью представил себе будущих пациентов Игмуса. Как можно стать врачем, не зная гидродинамики? Как можно лечить больных, не имея представления о законах движения крови и сосудах?

— Ладно, — сказал Ассистент, — нарисуйте пульверизатор..

Мел дважды падал из рук Игмуса, пока он изображал на доске две трубки, образовавших букву «Т». Группа безуспешно старалась подсказать, что трубки должны изобразить букву «Г», да и то между концами следует оставить просвет. Игмус не понимал, чего хотят от него подсказчики. Ассистент посмотрел на доску. Минуту он пребывал в состоянии тяжелого шока. Лицо его исказила болезненная конвульсия. Каждая мимическая мышца дергалась в собственном ритме.

Наконец, преодолевая раздиравшее его возмущение, Ассистент выдавил из себя:

— Товарищ Игмус, в этот пульверизатор дуйте хоть так, дуйте хоть этак, дуйте хоть ртом, дуйте хоть… чем хотите, он брызгать не будет. Садитесь. Единица!

ОПРЕДЕЛЕНИЕ КАЧЕСТВА

Я радовался тому, что можно идти не пригибаясь, что мостовая не дыбится от взрывов снарядов, что пули не рикошетят от стен и тротуаров, что предстоящая лекция по анатомии еще чуточку приблизит меня к диплому врача.

Навстречу, одаряя улицу стуком каблучков, шли две девушки. Шествовали. Мне еще не довелось быть обласканным женщинами. Может быть поэтому я не успел решить, какая из двоих мне нравится больше.

— Ничего был бы хахаль, кабы не на костылях, — сказала одна из них, сверкнув невинными голубыми глазами. Меня словно кулаком долбанули в переносицу.

Сзади подошел знакомый студент, на курс старше меня.

— Дурной, чего ты? Это же знаменитые проститутки.

Девушки захихикали и удалились. А я все стоял, не внимая увещеваниям студента.