Голодомор

Долот Мирон

Товарищ Лившиц и его "коллеги" без промедления взяли полноту власти на селе в свои руки. Уже на следующий день мы узнали, что они восстановили сельскую административную систему, созданную ещё товарищем Цейтлиным в 1930 году. Нас опять загнали в болото казённых подразделений, состоящих из Сотен, Десяток и Пятёрок. Снова мы оказались невольными участниками бесконечных собраний и пустой пропагандисткой говорильни. Ещё один раз нас заставили участвовать в

"социалистическом соревновании" между разными подразделениями. Нас обязали возобновить хождение по селу от хаты к хате, как раньше

"протаптывать

тропинки", потому что новое начальство подозревало, что мы все утаиваем запасы пищевых продуктов.

Новый Тысячник в дополнении к существующей системе информаторов

ГПУ установил новую шпионскую сеть, которая была очень примитивной, но в тоже время и эффективной. Эту сеть составили селькоры, или сельские корреспонденты. Работала она следующим образом: обычные жители села, чаще всего комсомольцы или просто школьники, назначались сельской партийной организацией или лично Тысячником в качестве репортёров. Внешне им вменялось в обязанности освещать текущие дала на селе. На самом же деле, эти селькоры получали указания выискивать предателей и саботажников. В частности, их непременной обязанностью стало доносительство на тех жителей села, кто скрывает от государства продукты, и тех, кто выражает своё недовольство в отношении партии и правительства. Иными словами, они должны были шпионить за своими же односельчанами, а затем давать отчёт о наблюдениях и разоблачениях в местной газете. Чего эти селькоры не знали, так это то, что все их отчёты направлялись на изучение в соответствующие органы: ГПУ и милицию. Если в отчёте имелась какая-то зацепка для органов, то агент ГПУ или милиционер прибывал в село и проводил дополнительное расследование.

Таким образом, была подготовлена сцена, на которой разыгралась новая драма, представленная новоявленными исполнителями по

"сценарию" новоиспечённого Тысячника. Прелюдия этой драмы происходила на нашей улице: Степана Шевченко выселяли из собственного дома.

Степан был бедным крестьянином. У него была хорошая семья, состоящая из жены и двух детей: мальчика девяти лет и семилетней девочки. Они вполне довольствовались тем немногим, что имели. Хотя, как и все мы, Шевченко являлся бедняком, но одно его выделяло: он решительно отказался вступить в колхоз, и самое удивительное, ему вместе с семьёй, несмотря на это, удалось просуществовать до июня

1932 года.

Он выплатил все причитающиеся налоги за 1932 год, и уже надеялся, что государство оставит его в покое, хотя бы ненадолго. Но он оказался чересчур оптимистичен в своих надеждах.

Однажды он получил извещение, требующее от него сдать государству

500 килограмм зерна. Он выполнил это требование в полном объёме. Но вскоре он получил ещё одно извещение. На этот раз от него требовалось сдать в два раза больше зерна. Они знали, что это требование Шевченко уже исполнить не мог, потому что у него не осталось больше зерна. Все его объяснения были напрасными.

Начальство настаивало на сдаче и угрожало Сибирью. Он знал, что они шутить не будут, и поэтому был вынужден продать всё ценное, что он имел, включая корову, а на вырученные деньги купил требуемое количество зерна. Теперь он наивно полагал, что его неприятности закончились. На самом деле, его судьба уже была решена в тот момент, когда он отказался вступить в колхоз. Требование сдать такое огромное количество хлеба государству явилось лиши предлогом, чтобы окончательно погубить его.

Конечно, вскоре Шевченко получил третье извещение: на этот раз с него немедленно требовали сдать 2 тысячи килограмма зерна! Этого он сделать никак не мог. У семьи Шевченко не осталось ничего, что они могли бы продать. Они уже лишились всего.

Наступил тот роковой день, когда к нему на дом явились члены

Хлебозаготовительной комиссии. Они обшарили всё подворье в поисках утаенного хлеба, но, конечно, ничего не нашли. Тем не менее,

Шевченко объявили кулаком и приказали всей семье немедленно покинуть дом. Хата Шевченко и всё их имущество тут же были у них конфискованы, чтобы пополнить "социалистическую собственность".

Услышав такой приговор, вся семья бросилась отчаянно сопротивляться.

Их плач и крики, а также властные голоса членов комиссии, донеслись до нас. Мы с братом побежали туда, чтобы увидеть, что случилось.

Шевченко схватился в рукопашную с несколькими членами комиссии. Он старался сбросить их с себя, крича при этом, что он не покинет свой дом, который он построил своими руками, затратив свои силы и пролив много пота. Он уговаривал их оставить его в покое, потому что он беден, и ничего у него нет. Его жена уцепилась за дверной порог и решительно отбивалась от попыток сдвинуть её с места. Их испуганные дети стояли рядом и горько плакали. Товарищ Тысячник не принимал участия в потасовке, а только покуривал в стороне, наблюдая, как выполняется его приказание.

Сломив сопротивление Шевченко, они связали ему за спиной руки и вывели, чтобы посадить в поджидавшую ну улице телегу. Его жену, всё ещё оказывающую сопротивление, вынесли из хаты за руки и ноги и бросили в ту же телегу. Детям ничего не оставалось делать, как покорно следовать за своими родителями. Один из членов комиссии направил телегу с её душераздирающим "грузом" к центру села. Вскоре на пороге показались остальные члены комиссии. Товарищ Тысячник запер дверь на замок, и они все ушли, словно ничего и не произошло.

Позже мы узнали, что хата Шевченко стала штабом Первой Сотни.

Прежний штаб сгорел, когда на селе вспыхнуло восстание крестьян.

Шевченко стал невинной жертвой только потому, что его дом, над которым он так усердно трудился, стал нужен местным властям в замену сгоревшего. Много позже мы узнали, что семья Шевченко и другие семьи арестованных из центра села были отправлены на железнодорожную станцию и куда-то увезены дальше.

Какой-то сельский остряк, у которого ещё сохранилось чувство юмора, прозвал нового представителя партии "гробовщиком". Имя прижилось, и вскоре товарищ Тысячник среди нас стал известен как

"товарищ Гробовщик" Лившиц. Конечно, никто не осмеливался так называть его в открытую. Но более подходящее прозвище трудно было придумать: наше село под его начальством сплошь состояло из голодающих людей, кто-то уже умер, другие стояли одной ногой в могиле. Дыхание смерти чувствовал каждый прибывающий в наше село. И, тем не менее, Тысячник и множество других посланцев партии и правительства продолжали неустанно искать утаённое зерно, переходя от хаты к хате, как будто они не видели своими собственными глазами, что люди теряют последние силы от голода. В большинстве случаев, вместо хлеба они обнаруживали тела умерших от истощения крестьян. Но даже после таких ужасных находок они не прекращали своих обысков.