Голод
Шрифт:
– Это я хочу подарить тебе. В деревянном сундуке есть красная шкатулка, ты можешь сложить их туда, если захочешь.
Радостное удивление.
– Спасибо, матушка!
Она взяла зеркальце своими горячими пальцами и поднесла к нашим лицам. Поначалу трещина разлучала нас, но она повернула зеркальце так, чтобы мы все поместились в одной половинке, и я почувствовала, как слеза покатилась на кончики моих ресниц. Моя дочь нежно смахнула слезинку. Голова у меня закружилась. Я положила руку на зеркальце в ее ладони, скрыв наш портрет. Кольца положила на стол перед ней. Ты знаешь, Руар, что мороз пробежал у меня по коже, когда я увидела, как она накрыла их своей ладонью? Сквозняк или воспоминание: не знаю. Текст внутри колец уже не имеет значения.
Настало время. Я положила руку ей на плечо, ощутив ее тепло через ткань блузки. Как я тосковала по ней! Мои
Обняв вас обоих, я вышла.
Куда мне отправиться? Там, внутри, не хватало одной женщины, но не меня. У Туне Амалии тоже должно было быть лицо сердечком, как у многих в моих краях, и веснушки на лице, она должна была бы бережно хранить тряпичную куклу, ныне лежащую в ящике, оставшемся с давних времен. Может быть, теперь она нашила бы множество тряпичных кукол собственным веснушчатым детям? Пройдя мимо могилы своей дочери, я отдала ей змея из наволочки.
Однажды я пришла в Хельсингланд, и мы с Армудом обосновались здесь, среди холмов и крестьянских земель, назвав наш дом Уютным уголком. Он был самым обычным, ни на кого не похожим, совершенно нищим, и я любила его. Я нежно попрощалась с каменной изгородью, которую он сложил, с землей, которую он приручил, с тропинками, по которым мы с ним ходили вместе. Я попрощалась с вами и теперь шла в другую сторону. Не от дома, не прочь, просто уходила. Деревья однажды уже приняли меня, и теперь они улыбнулись, увидев меня. Мы приходим и уходим, это касается нас всех – и людей, и деревьев.
Я брела среди остроконечных цветков седмичника, пока не добралась до синих гор, украшенных коричневыми стволами. Сердце приготовилось, как морские птицы в моем детстве готовились к полету, но мне некуда было торопиться. Все время сама, никогда не одинока. Мои шаги сплетались в ожерелье, которое тянулось по хвое, по цветам и корням деревьев. Я шла медленно, не спешила. Любовь к моим детям.
Теперь я уже за много дней пути от вас. Может быть, я в Эльвдалене или в Стётене или уже в Норвегии – природу мало интересуют границы и названия, ей нет до них дела, а я не спрашиваю. Я отдыхаю у черной воды, в чаще леса, которого никогда раньше не видела. Я улеглась на мох, как поваленная сосна, возле небольшого болотца, неподалеку от того места, где собираются кулики. Остаться здесь? Вилами по воде. Время замерло, когда стихла птичья трель, повисла тишина, но в моей памяти эта птичья песня отзывается эхом. И раньше я засыпала в траве, и мне снилось, что я иду вброд среди звезд, и вы все со мной. Проснувшись, я долго смотрела на травинку, покачивавшуюся у самого моего лица. В это время дня свет падает сбоку наискосок. Я подношу руку к травинке, и она отбрасывает такую причудливую тень. Хочу запомнить эту тень – так много всего хочу запомнить, но помнят не в одиночку, а вместе с другими. Поэтому я шепчу свои воспоминания тебе, Руар – тихо-тихо, чтобы ты не услышал. Слова поднимаются к вершине зеленой травинки, к небу над нами. Я рассказываю тебе все и надеюсь, что ты никогда, никогда не узнаешь. Желаю тебе всего самого прекрасного. Я любила, и это главное.
Кора
Время пускаться в путь
Мы хороним Руара и засыпаем его землей. Грета плачет и утешает, Лива помогает помыть посуду после поминок, а Бу вытирает. Потом он обнимает меня и уезжает на север, а я хочу, чтобы он вернулся, но испытываю облегчение, что ему не приходится оставаться здесь. Он во мне как заноза – любовь и спазм. Если бы я могла сделать все по-другому… Будь у меня хоть малейший шанс найти в себе силы, когда он был маленьким, будь у нас с ним другое место – тогда или сейчас, где угодно, только не здесь. Но я могла лишь топтаться дальше среди плесени и затхлости. Снова оставшись одни, мы с Бриккен проводим неделю за неделей на кухне. У нее в легких посвистывает. В остальном – пустота. Настоящее – словно грузило у меня в животе, тяжелое, как свинец. Я отняла у нее мужа. Отравила ее кошку – об этом она тоже не знает. Отняла сына. Смогла бы она простить меня, если бы узнала? В хвойном лесу наступает вечер, и на меня вдруг накатывает тоска по отцу, его большим рукам, за которые можно держаться, по огромным порциям табака. Но его больше нет. Постепенно чувства блекнут, как шрам на желтовато-белой коже.
Стекла дрожат на ветру. Трясутся от холода – в водухе уже ощущается осень. Осиротевшие журналы с кроссвордами лежат на прежнем месте,
Ее грудная клетка становится все больше, однако ей все равно не хватает кислорода. Скоро она не сможет подняться без посторонней помощи. Я мечтаю, чтобы ветер унес меня к кронам сосен – таким высоким, что их не достанет даже лесной пожар. В моих мечтах я Унни – сильная женщина, улетающая отсюда, как пылинка, вопреки реальности. Далеко внизу я вижу, как крадется по снегу рысь. В стране рыси нет людей, нет городов. Она друг Овчарки. Слезы Бриккен – как лесные ручейки с красными листьями внизу, на холодном дне.
Теперь кофе варю я. Она сидит, дышит и боится.
– Еще?
Она не отвечает, всем телом втягивает в себя воздух. Я ловлю себя на том, что мне не хватает ее улыбки. В ее глазах уже нет никакой колючести, это марафонский забег за кислородом. Ее плечи поднимаются высоко-высоко, и этот звук из ее дыхательных путей – единственное, что существует вокруг меня, помимо холодильника, который давно пора заменить на новый. Я помогаю ей дойти до комнаты, подтягиваю себе стул – и там мы с ней зависаем. Через некоторое время кофе пью только я, и он куда крепче, когда я отмеряю, сколько положить, но мне начинает не хватать вкуса жиденького кофе, который заваривала Бриккен. По вечерам ей все никак не успокоиться – возможно, она боится, что организм забудет, как втягивать в себя воздух? По ночам она полулежит на кровати с включенным радио, изнемогая от усталости, но боясь заснуть. Видимо, ей кажется – стоит ей только расслабиться, как легкие останутся без воздуха, и сердце перестанет биться. Мне тоже так кажется, но раз за разом она выживает. Воздух подает сигнал тревоги, убегая из легких Бриккен. Я перестала поддерживать чистоту, и теперь в кухне пахнет старческим телом, дни которого сочтены. Я ломаю голову, сколько еще каштанов мне понадобится в этом доме. Вижу себя в автобусе – как я остаюсь здесь навсегда, еду в магазин товаров для дома и покупаю самую большую вазу, вижу, как она заполняется до краев и переполняется твредыми коричневыми комочками, как они высыпаются на пол, перекатываются через порог, словно маленькая армия, штурмуют лестницу и подбираются к моей кровати.
Поднимаю глаза к звездному небу – в такие минуты я ощущаю себя ближе к Руару. В доме между мной и им поставлена преграда – крыша отделяет нас друг от друга. Однажды ночью я ложусь спать на улице, и то, что сдавливало мне грудь, отпускает. Воспоминания почти всегда связаны с конкретным местом. «Вот здесь это все и произошло», – думаем мы. Но я оставила свои воспоминания в лесу.
Деревья по ту сторону забора просят меня сделать решающий шаг, уйти к ним, но Бриккен боится, ее нельзя оставить одну. Как я подсчитала, Унни была как раз моя ровесница, когда ушла в лес. Умираешь всегда в компании самого себя.
Подняв руку, я считаю годовые кольца. Мне не хочется здесь оставаться, но ради нее я сдерживаюсь, стараясь впервые в жизни обрести покой в ожидании.
Дело затягивается. Едва она умрет, я смогу уйти. Она борется за жизнь, а я желаю, чтобы все поскорее закончилось – ради нас обеих. Может быть, во сне ее хватит инфаркт, и она улетит прочь? Но этого не происходит. Покосившаяся дверца шкафа спрашивает меня – ну что, дать ей ожерелье из таблеток, прежде чем отправиться в путь? Но у меня их не так много осталось, они мне самой пригодятся. В голове теснятся воспоминания. Все в прошлом, я научилась сама нести ответственность. Наконец я решаюсь. Иду в лес и ищу гриб с чулком. Найдя, срываю его, приношу домой, готовлю вкусное жаркое для Бриккен и кладу на кусок хлеба. Лес дает и лес забирает. Скоро я стану Унни. Я убираюсь, намываю полы, стираю и глажу ее вещи, складываю их в шкаф, как обычно – как будто она вот-вот встанет и подойдет к нему, ища в нем, что на себя надеть. Следующий человек, который переступит порог, должен увидеть, что тут все, как надо. Прежде, чем сложить свои вещи, я выкидываю в компост все каштаны. Они падают как куча заячьих какашек.