Голод
Шрифт:
Руар. Ты сохранил свое место на земле, и вернул мне мое.
А между стволами деревьев незримо стояли те, кого уже нет рядом с нами.
Как тебе удалось исцелить самого себя? Этого мне не понять, все равно что пытаться понять намерения перелетных птиц или гонять тени вокруг костра. Ты ел свои бутерброды, не прислушиваясь к каждому звуку. Когда лес сковал мороз, и стужа пришла в наш дом, мне больше не надо было волноваться, что ты мерзнешь где-то там, снаружи.
Ступка стояла между нами на столе.
– Благодаря ей мы живы, – говорил ты и гладил пальцем мрамор.
Голос
– Благодаря ей, – повторил ты.
– Благодаря тебе, Руар, – сказала я.
Ты рассмеялся, твои глаза сияли. Ветер принес запах травы. Ты дотронулся рукой до моей щеки.
– Говорят, что надо идти дальше, – проговорил ты, согревая меня теплом своей ладошки. – Но мне кажется, что не всегда можно пойти дальше. Иногда надо начать сначала. Вот это мы сейчас и сделали.
Мне стало легко снова быть человеком, у меня осталась только природа, за которой надо было следить и к которой приспосабливаться. Когда ручьи в лесу выходили из берегов и начинали петь, наступала весна. Танец эльфов. Дикие цветы. Щебетание птиц. Когда лето заканчивалось, закат наступал раньше и на небе скапливались серые облака, мы знали, что зима не за горами. Наш мир был прежним и все же новым, наши шаги в те годы – легкими и светлыми. Я могла бы остаться с тобой в лесу навсегда, если бы голод не гнал нас обратно в дом ближе к вечеру. Иногда ты запускал своего воздушного змея.
– Смотри, как красиво он летит! – кричал ты, бегая за ним.
Я улыбалась тебе и плакала, глядя на змея. Моя монограмма на наволочке сияла оттенками голубого неба, когда на нее светило солнце. Когда-то у меня был еще пододеяльник с такими же инициалами.
Малышка, сладко ли тебе спится на мягкой простынке? Хорошо ли тебе там, где ты сейчас?
Теперь она могла вернуться к нам. Наш дом стал для нее безопасным местом. Но я не смогла найти свою девочку. Раньше в одном месте стоял дом, но его сравняли с землей, и никто не знал, куда делась моя малышка. Я разыскивала ее несколько лет, но так и не нашла. Тревога следовала за мной по пятам, как черная кошка. Я не могла смириться с мыслью, что моей Малышки больше нет.
Когда наша кладовая заполнилась до отказа, а в деревне заговорили на другие темы, ты оставил позади свою маму и зажившие синяки и отправился в путь. Сколько к тому времени прошло – года два? Мне кажется, что время неслось вскачь. Тебе было уже почти четырнадцать, ты так повзрослел, но каждый раз, закрывая за тобой дверь, я все равно считала дни и волновалась до тех пор, пока ты не возвращался, хотя ты уже перерос меня. Обнимая тебя, я по-прежнему ощущала тепло детского тела, слышала в твоем голосе смех Армуда. Однако твой смех был только твоим.
Его нет, но ты существуешь.
Как приятно было видеть тебя, когда ты уходил, возвращался и вновь отправлялся в путь, решительно шагая в будущее. Работа находилась то близко, то далеко от дома, ты никогда не отказывался, но, сделав дело, всегда возвращался домой. Ты стал так похож на человека, которого называл отцом. Домой ты приезжал несколько раз за год, а на Рождество обязательно. Лес просыпался, оживал, приветствуя тебя, а ты разговаривал
Иногда я вспоминаю заснеженный день, случившийся несколько лет спустя – и думаю о том, что все могло выйти совсем по-другому. День клонился к вечеру, ты ехал домой, но я еще об этом не подозревала. Домой. Мне нравилось представлять себе это именно так: что ты думал о доме, стуча подошвами по гравию и глине, когда мимо проплывали знакомые деревья и отходящие от дороги тропинки.
Домой.
Сколько раз я сидела так и видела, как ты появлялся на дороге. Иногда ледяной дождь хлестал тебя по лицу, в другие разы солнце светило тебе в спину и волосы вокруг головы светились, как нимб. Ты знал, что я сижу у окна – вероятно, даже видел мои очертания, потому что всегда махал мне рукой. Я всегда зажигала свечу, чтобы ты видел, как я машу тебе в ответ. Эти свечи я бережно хранила – фитиль в них был сделан из волокон спиленой ивы. От огня по потолку вились тени, и тут ты входил в дом. Через темные леса зимой, через горы Хельсингланда весной, под задумчиво падающими каплями осени ты всегда добирался домой. Я видела, как ты становишься все мощнее – и наконец превращаещься во взрослого мужчину. Всегда с улыбкой, освещало ли тебя солнце или же дождь ритмично бил в лицо. Возможно, ты просто знал: после всего, что произошло, хуже уже быть не может.
– Добро пожаловать домой.
– Рад видеть тебя, мама.
Ты стал гораздо выше меня, мне приходилось встать на цыпочки, чтобы обнять тебя. Горячий напиток и мягкий хлеб между нами на столе. Меняющиеся узоры на потолке от дрожащего пламени свечей, когда мы сидели и говорили допоздна. В твоих зрачках по-прежнему притаилась тоска, но поверх нее легло спокойствие. Однако в шепоте деревьев слышалась горечь и печаль, не желавшая исчезать. В моей памяти стояли ваши радостные возгласы и топот ваших ног по траве, когда вас было трое. Вас должно было быть трое.
Теперь я в очередной раз сидела у окна, глядя, как снаружи кружит метель. Плотный снегопад – казалось, снежинки держатся за руки по пути к земле. Березы крепко спали за окном, то и дело налетал ветер, ерошил их кроны. Прекрасная непогода, от которой болят человеческие глаза. Сквозь ветер к дому приближались двое – мужчина, то есть ты, и женщина в шляпке. Всего лишь силуэт в лучах вечернего солнца, но уже по походке я увидела, как ты рад. На тебе не было пальто – его ты накинул ей на плечи. Под твоим – ее собственное, а под шляпкой – волосы, аккуратно уложенные ровными волнами.
– Добро пожаловать!
Обнять тебя – словно окунуться в облако тепла, запах смолы и листьев. Как много лет назад – твоего отца. Пальцы у тебя посинели, но твоя спутница не замерзла.
– Ирма, – произнесла она, протягивая мне руку в перчатке.
Глаза у нее были синие, как на раскрашенной фотокарточке. Она достала из твоего кармана несколько склеившихся карамелек и выбросила в ведро поверх картофельных очистков. Потом, когда она не видела, я потихоньку достала их и сложила в жестяную коробочку. Если я найду Малышку, они достанутся ей.