Голод
Шрифт:
Когда-то я все сделала, чтобы избежать Норрфлю, теперь у меня собственный дурдом. Там, внизу, происходило нечто иное. Их стаю я наблюдала через дверную щель, выходя с мусором и компостом. Они смотрели друг на друга, все трое, стоя у порога кухонной двери. Свет лампы под потолком на мгновение заслонила тень от двери, захлопнувшейся между мной и ними. Я же осталась в темной прихожей. Одна.
Хотя Руар все же был немножко моим, вторая луна на моем небе. Случалось, мы разговаривали о чем-то во дворе или в кухне. От этого у меня в голове начинало стучать потише – Руар распространял вокруг себя спокойствие. Как в тот раз, когда он влил сироп в жидкость для мыльных пузырей в холодный
– Перестань, Бу!
Руар глянул в мою сторону. Спасать пузыри он не стал, но надул еще, и у Бу не хватило сил бегать за всеми. Маленькие пузыри оказались упрямее, устойчивее, чем бесстрашные большие. Я затаила дыхание, пока зимний воздух превращал их в стеклянные сферы с узорами, наводившими на мысль о ледяных деревьях в сказках и нездешних джунглях. Узоры на пузырях приобрели форму округлых листьев, летящих вверх, и ледяных гирлянд из невиданных цветов – замкнутые пространства совершенства. Забраться в один из них и смотреть наружу из безмолвия. Бу кричал и хохотал, гоняясь за ними. Постучал кулачком по замерзшей стеклянной сфере. Пузырь раскололся. Я подбежала к сыну, отдернула его руку, прежде чем он разбил еще один шар, но Руар подскочил так же быстро. Подхватил ребенка на руки, погладил по вьющимся волосам на затылке.
– Вороненок мой.
Голос его звучал нежно. Ведь не он всегда должен и обязан.
Даг никогда не выдувал замерзшие пузыри. Никакой нежности в голосе, хотя мы поклялись любить друг друга.
Настал вечер – как удар в лицо. Пальцы у меня онемели, пока я приволокла сумки из магазина. Руар и Бриккен беседовали в кухне, когда я вошла. Им никто больше не был нужен. Он освещал ее лицо, и в эту минуту я увидела то, о чем уже догадывалась – он и есть Овчарка Бриккен.
Поднявшись наверх, я стала кипятить воду с солью для картошки. Даг улыбался, как идиот, пока ел, барабаня пальцами по подбородку – я подумала, что у него и там выскочат прыщи.
– Вкусно, – проговорил он.
– Какой ты дурень, – сказала я ему.
Он поднялся со стула и, даже не убрав за собой тарелку, вышел в дверь и закрыл ее за собой. Те слова уже нельзя было взять назад, они запали ему в душу. В тот момент в наши отношения проникла сырость, от которой они прогнили насквозь. Когда он встал из-за стола. Наши отношения охватила гангрена, и после этого наше маленькое «мы» уже невозможно было спасти. Он был медлительным идиотом, которого никто не мог выносить – и я надоела ему.
После того вечера он меня больше не замечал. Никаких прикосновений, никаких разговоров, секс очень редко и наспех – я терпела, стиснув зубы. Собираясь на работу, он надевал синие штаны и двойные толстые носки, не благодаря меня за то, что я их постирала.
– Вернемся в субботу. Да ведь, пап? В субботу?
Я положила в его ранец коробку с едой и подала ему.
– Тебе обязательно надо уезжать?
– Да.
Он взял свой ранец у меня из рук, словно снял с крюка.
И они уехали. Большие лапы и коричнево-белая шкура исчезла среди темной зелени, когда Овчарка побежала и скрылась за деревьями, оставив меня одну. Во рту ощущался вкус кислой отрыжки. Я называла это изжогой, но честнее было бы сказать «страх».
Кто я в самом деле, помимо коробки с едой, постиранных рабочих брюк и трусов, сложенных в ящике комода? Кто я, когда я не варю ванильный
Бриккен поднялась на второй этаж, чтобы составить мне компанию.
– Не думаешь, что ребенок хотел бы братика или сестричку?
Я не ответила. Смотрела в сторону в надежде, что она уберется восвояси. Легко ей говорить, когда у нее есть ангел-хранитель из плоти и крови, а не переменчивая тень, как у меня. Словно мне еще чего-то не доставало. Да и Даг почти ко мне не прикасается.
Иногда она прилагала усилия, начинала с начала, подъезжала с другой стороны.
– Говорят, с двумя детьми легче, чем с одним. Они развлекают друг друга.
– Вот как, – проговорила я.
Потом вперила в нее взгляд и нанесла удар в самое чувствительное место.
– А вы с Руаром больше не захотели иметь детей?
Так и сказала. Я знала, что после этого она уйдет. Она ничего мне не ответила, просто ушла к себе.
Иногда мне бывало стыдно за то, что я сказала и сделала. Но потом я подумала, что ничего не знала наверняка, все мои догадки. Бриккен никогда не объясняла, почему Даг остался их единственным ребенком – помимо Эмиля. Может быть, больше не получалось. Или она хотела, а он не хотел. Мне же ничего не говорили – как я могла проявлять тактичность?
Вероятно, с двумя детьми проще, чем с одним, однако я не собиралась это проверять. Бу находился везде сразу, следовал за мной по пятам, высасывал весь кислород. Чем дышать мне самой, когда мне не оставили воздуха? Всегда в метре от меня – каждый час, каждую минуту, сутки напролет.
– Замолчи! – затыкала меня Бриккен, когда я пыталась выразить свое ощущение в словах. – От ребенка не устаешь, только когда его нет. Если в один прекрасный день его больше здесь не будет, то что?
Больше она ничего не говорила. Я тоже молчала – она все равно не поймет. Это мой ребенок и моя ответственность. Ему что-то нужно, мне что-то нужно – но всегда разное. Когда мы катались на финских санях, он хотел домой, когда я хотела тишины, он хотел говорить. Когда мы замечали на ветке синицу, он спугивал ее, когда я хотела побыть одна, он следовал за мной, когда я уставала до изнеможения, он падал, разбивался и всхлипывал, орал, становился красным и сморщенным и не желал униматься.
Поэтому таблетки.
Сама я принимала целую, но он такой маленький – ему немного надо, чтобы успокоиться.
Четвертинку белого кругляшка – потому что ты требуешь от меня больше, чем я могу дать, потому что мне надо перевести дух.
Дверца шкафа слегка перекосилась на петлях, пакет с мюсли шуршал. Из окна налетел поток холодного воздуха, нашептывая мне, какая я плохая мать. Кусочек таблетки превращался в порошок, крошечные крупинки снега. Усыпляющие снежинки, как такой шарик, который можно купить на рождество – с машущим снеговиком. Я тщательно замешивала ему смесь, подогревала ровно настолько, чтобы он не обжегся. Крупицы ложились на поверхность смеси, как пыльца на озеро. Я размешивала, пока они не исчезали в овсяной пене. Бу выпивал и засыпал.
На следующий день. То есть через день. От таблеток он стал таким спокойным. Снова открывалась дверца шкафа – одной таблетки хватало на четыре вечера, когда я могла жить, а не только выживать. Иногда это давало мне время, которое я могла провести дома, иногда – возможность прогуляться одной по лесу. Моя любимая круглая кнопочка с надписью «пауза».
– Скоро вернусь, – говорила я Бриккен. – Бу так сладко спит, я немного прогуляюсь и скоро вернусь.
Скорее, скорее – прочь от дома, от людей. Спрятаться за деревьями. В лесу я обычно оставалась недолго, но помню один раз, когда я снова увидела дом только после заката. Часы молчания. Большая звезда улетела прочь, нырнула за горизонт, чтобы посветить кому-то другому в другой точке планеты.