Голгофа
Шрифт:
— Так как же? Возьметесь или нет?
Синика медленно налил в свою кружку вина, неторопливо опрокинул его в рот. Он ни на мгновение не отрывал взгляда от лица высокого седоволосого человека о умными глазами, сидевшего против него. Это был вожак компании. Синике нужно было склонить его на свою сторону.
— Последний раз спрашиваю — беретесь или нет? Вот вы, профессор, или как вас там. Вы умная голова. Или и вы из господ плюгавеньких, что боятся даже куриной крови? А? Боитесь? Не бойтесь, мы обойдемся без крови. Она у него слишком зловонная, завоняет все село. Мы его вместе с
Синика откинулся на спинку стула и, уставившись взглядом в седую голову интеллигентного собеседника, начал насмехаться:
— Недаром же у нас в селах таких господ больше всего не любят.
Человек с белой головой поднялся и стал против Синики.
— Ты не кричи. Как это сделать? Ты думал?
— Значит, согласны? — радостно спросил Синика. — Согласны?
— Согласны. Только одно условие ты поедешь с нами. Ты там все места знаешь, ты и будешь нами руководить. А деньги… задаток дашь?
— Хорошо, дам. Мне их не жалко, — согласился Синика. — За деньгами дело не станет, только поторопитесь.
Синика поднялся, протянул руку седоголовому. Он готов был его целовать, на руках носить, в ноги кланяться, все отдать, только бы…
— Вашу руку. Позвольте мне, простому мужику, пожать вашу благородную руку. Я все сделаю и все отдам, только согласитесь.
Седоволосый пожал Синике руку и снова сел. С важностью налил себе вина и спросил его:
— А вы не знаете, какие там порядки заведены последнее время? Когда я был в тех местах еще в 1915 году, там слишком присматривались к паломникам, и меня не пустили к ихнему старшему. А теперь как?
— Теперь? Теперь еще хуже. Но не в этом дело. Пусть Иннокентий как угодно остерегается, для вас к нему есть лазейка. Я вам ее покажу. Но только вот беда, я не могу сам ею воспользоваться, поэтому и обратился к вам.
Синика начал излагать свой план, как проникнуть к Иннокентию, который после возвращения из Соловецкого монастыря, а особенно с тех пор как чуть не отравился вином, стал очень осторожным и не заводил компании ни с кем. Седой внимательно слушал, иногда отмечал что-то в блокноте, иногда переспрашивал подробности, а потом, обращаясь к своим, сказал:
— Господа, я считаю, что мы располагаем солидным материалом, из которого сможем сделать все необходимые выводы. Дело, кажется, нелегкое, но я уверен, что наши светлые головы, особенно если мы их будем оживлять соответствующими порциями натурального бессарабского вина, …а я надеюсь, наш заговорщик будет присылать его нам аккуратно, — все же осилят его, и мы победим. Разве не так?
— Ваша правда, Казимир Сигизмундович. Вы действительно достойны короны Венцеслава, и мы возмущены вашими земляками, которые до сих пор не догадались возложить ее на вашу светлую голову. Ваша отчизна еще не рождала такого блестящего, гениального ума. Клянусь. Однако, светлый муж и гениальный мыслитель, вы договаривались с заказчиком сами и ни единого слова не сказали ни о нашем с вами участии в деле, ни о нашем участии в гонораре. А это, как известно, играет решающую роль в любом союзе. И корпорация, не имеющая необходимой ясности…
— Я хорошо вас понимаю! — горячо согласился седоголовый. —
— Согласны! Согласны!
Они вышли от Синики и направились к воротам, но тут седоголовый остановился и серьезно сказал Синике:
— Завтра вы получите от меня записку с указанием, что вам нужно купить в аптеке и что с купленным делать. Как только получите записку, немедленно раздобудьте все, что напишу, и сделайте так, как я вам скажу. Всего хорошего.
Синика облегченно вздохнул и долго смотрел им вслед. Потом возвратился в дом. Долго еще нервно ходил по комнате, обдумывая план. Устал, сел на кушетку да так и уснул.
Проснулся Синика от грубого толчка в плечо.
— Соломония, иди ложись. Ложись, а то пошлю тебя снова к Иннокентию, — резко сказал он ненормальной.
Соломония, которая после возвращения из Муромского жила с ним, покорно согнулась и пошла прочь. Но в дверях остановилась и, показывая на темя, жалобно сказала:
— Человек, у меня гвоздь в темени. Вынь его… Мне больно.
Синика отвернулся и даже застонал. Ему казалось, что мир слишком медленно стареет, что все на этом свете медленно движется и он не дождется той долгожданной минуты, когда отомстит. И, зажмурив глаза, он нежно сказал Соломонии:
— Иди, иди, голубка моя, спать. Я выну этот гвоздь… У тебя не будет болеть голова.
24
Ржавое солнце спряталось в лохматые тучи, что надвигались с северо-востока. Дохнул неприветливый северо-восточный ветер и зашевелил сугробы. Они закрутились снежным дымком и полетели трактом от Бирзулы к Липецкому. Началась пурга.
Герасим вышел из хибарки, до половины вкопанной в землю, накинул капюшон зипуна на голову и пошел за сад, где недавно вырыли большой бассейн. Он должен был посмотреть, не замерзла ли в нем вода, и, если потребуется, разложить костер вокруг и растопить лед.
Бассейн находился за садом-виноградником, на ровном месте, даже чуть на возвышенности. Он представлял собой прямоугольное зацементированное углубление в земле с цементными ступеньками. Двенадцать или даже больше метров в длину и метров шесть в ширину. Глубина его достигала полутора метров, и сейчас вода была покрыта толстой коркой льда. Герасим осмотрел бассейн и покачал головой.
— Нет хозяйского глаза. Вылить бы воду на зиму, а так он и потрескаться может…
Он старательно начал стягивать к бассейну солому и хворост, раскладывать большие костры. Обложив со всех сторон бассейн, Герасим поджег крайнюю кучу. Солома вспыхнула. Вскоре вокруг бассейна пылал огромный костер. Когда хворост разгорелся, Герасим начал подносить толстые колоды и складывать их друг на друга. Но труд его был почти напрасен. Бешеный северо-восточный ветер разошелся с необычайной силой. Он рвал и разносил огонь во все стороны, гасил его новыми наносами мелкого, как песок, снега.