Голем 100

Бестер Альфред

— Высочайшая похвала, душенька. Остается толь­ко надеяться, что наша вторая Каббалистка окажется на уровне. У нее из нас всех самое трудное задание.

— Уж мне-то как это известно! Слушайте, я хочу сменяться.

— Так, опять началось.

— Чем ты хочешь обменяться, Ента?

— Значит так. Я этот древнееврейский выучила на­зубок.

— Как тебе удалось?

— А у меня муж — раввин.

— Неужели? Настоящий еврейский еврей-раввин? Какой шик!

— И он меня натаскал. Но я посмотрела на себя в зеркало, пока меня натаскивали... Страхолюдство! Вот я и боюсь повторить это два раза подряд — а вдруг у меня так и останется эта рожа!

— Может быть, ей так больше

понравится.

— Да замолчи же, Нелли. Я предлагаю сделку: вы мне поверите, что я все скажу правильно, когда мы все это будем проделывать вместе, а я буду держать Десни­цу Славы.

— Но мы собирались нанизать ее на подсвечник.

— Лучше я стану ее держать — так будет по-чест- ному.

— Ты не сможешь, Ента. Тебя стошнит.

— Пусть лучше стошнит, чем ходить страшили­щем. Подержу. Договорились, Реджина?

— Но эта штука такая жуткая, душенька... Ладно, договорились. Пусть так и будет. Вот что, милочки, мы все заклинания выучили назубок, но не надо расслаб­ляться. Просто с ума можно сойти, если одна малюсень­кая запинка — и все пойдет насмарку.

— А что, Реджина, демоны такие зануды?

— Все мои учебники зла так утверждают. Это при­знак верности Сатане. Ну, все готовы?

— А сейчас все по-настоящему?

— Да, со всем освещением и инвентарем. Пи-рожа, зажги Десницу Славы и дай ее госпоже Енте. Подпали курения и все эти остальные мерзкие вонючки. Стано­вимся все вокруг пентакля. Поем хором, как в симфо­нии. Смотрите на меня — я задаю ритм и подскажу, когда кому вступать.

Они образовали круг вокруг начерченного на полу пентакля: величавая, изящная Реджина, восседавшая подобно изысканной драгоценности в перстне; Нелл Гвин — сплошные рыжие кудри, молочная кожа, обиль­ный бюст; Ента Калента, высокая, смуглая, красивая, рыжая; Сара Душерыжка — на подвижном лице засты­ли пронзительно синие глаза под густыми бровями; двойняшки Угадай и Откатай, выглядевшие парочкой сочных греческих рабынь; Мери Наобум с пышными светлыми волосами, причесанными как сидящий набек­рень шлем; и барышня Гули — с нее Тениель мог рисо­вать свою Алису в Зазеркалье.

— Ну вот, дамы, — прозвучал мягко журчащий го­лос Реджины. — Вы больше не дамы. Вы злобные ведь­мы. Прочувствуйте это. Пусть это звучит в ваших закли­наниях. Возжелайте явления Дьявола. Стремитесь к не­му. Любите его... Начали!

< image l:href="#"/>

Глава 2

Адида

Индъдни служил субадаром в злопакостном районе Гиль; его полицейский участок занимался быв­шим Большим Нью-Йорком — там, в Северо-восточном коридоре. Субадары были высокими чинами в индий­ской армии, а к году от Рождества Господня 2175 в по­лицию почти всего мира вошли офицеры из этих частей. Отличительные черты индусов высокой касты — тон­кость, житейская мудрость, обширные культурные за­пасы и залежи эмоциональных ресурсов — делали их незаменимыми для тяжкой работы следователей в пси­хопатической и психоделической преступной среде, т.е. в повседневной жизни Гили.

Звание субадара может означать что угодно: хоть вице-короля, губернатора, капитана, вождя — любое на выбор. Вот к Индъдни и обращались то «субадар», то «капитан», то «шеф», то «мистер». Он откликался на всякое приветствие: высота касты и звания позволяли не обращать внимания на признание его достоинства и положения. Был все же один ярлык, навешенный на субадара прессой двадцать второго века: «Знаток Убийств из Гили», раздражавший его настолько, что ни­кто не осмеливался называть его «Знаток Индъдни».

Субадар полагал, что уже все видел по части разной жути да и новейших штучек (в сердце Северо-восточ- ного коридора, кое злонравные обитатели прозвали «Гилью», постоянно учинялись свеженькие прегреше­ния). Однако же теперь ему предстал совершенно но­вый кошмар, да такой, что тонкую индийскую душу выворачивало наизнанку.

Она билась в отбросах и мусоре. Сочившаяся какой- то гадостью веревка стягивала ее по рукам и ногам. Она была еще жива и исходила криком. Индъдни жаждал ее немедленной смерти^ потому что по всему ее телу ко­пошились ковровые точильщики; этим жучкам биологи в музеях дают обгрызать дочиста плоть будущих экспо­натов — остается готовый к экспозиции скелет.

Жучки деловито, алчно и целеустремленно пожи­рали трепетное тело женщины. Местами уже показа­лись кости. Жертва лишилась глаз, носа, ушей, губ и языка. Она страшно кричала, и жуки жадно набрасыва­лись на кровь, толчками хлеставшую из дыр на ее лице при каждом новом вопле. Субадар Индъдни, содрога­ясь, поддался состраданию — если о таком служебном упущении донесут, то, без сомнения, его высокое поло­жение в Гили претерпит урон. Выхватив лазер из фор­менной кобуры одного polizei, он аккуратно прострелил голову женщины.

Группа расследования испустила дружный вздох облегчения. Субадар понял, что доноса на его мягкосер­дечие не последует, но тут его помощник буркнул: «А как же показания, господин?»

— Устные показания? — певучим «шикарным» го­ворком переспросил Индъдни. — Каким это образом? Она ничего не могла сказать, не так ли?

— Да, господин, но изложить письменно...

— Ах, разумеется, письменно. Но как? Вы видите ее руки?

— Нет у нее никаких рук, господин.

— Вот именно. А ушей? Ушей, чтобы слышать воп­росы? Тоже, как видите, нет. У нас, таким образом, лишь наблюдаемые факты...

Субадар Индъдни осекся в изумлении. Испытывать потрясение для него было внове, и он молча уставился перед собой. Туда же глазела и его группа. Жуки исчез­ли — как растворились. Так же молниеносно исчезли путы. Остался только один наблюдаемый факт: обгло­данный женский труп.

— И как же, —поинтересовался Индъдни, — мы доложим это Законникам? Насекомые и узы присутст­вовали на ней, верно?

— Так точно, господин.

— Мы видели, как все они исчезли, верно?

— Так точно, господин.