Годзилла
Шрифт:
– А вот кто мне ответит на вопрос. Все же знают Купалу и Колоса, ну так вот почему-то в среде продвинутых писателей Коласа вообще не котируют. Почему это?
Повисло молчание.
– Рискну, предположить, - поднял я руку и привстал, - из-за того, что Колос писал всякие стишки про Сталина, возможно доносы, был короче на подсосе, а Купала до конца оставался достойным, несломленным человеком, даже вены себе резал, чтобы позора избежать. В конечном счете его и прихлопнули.
Секач смотрел на меня с интересом.
– Правильно. Но вообще
– Да это ж Петрович, - вмешался Потап.
– Он у нас учитель истории.
– Так точно, помню, на БВП виделись… А мой отец вот учитель белорусского языка, с детства меня заставлял всю классику перечитывать на горохе, я почти все верши наизусть знаю. Баця у меня больно строгий был. Я один раз покурить попробовал, так он учуяв запах, так меня отмудохал, что я после того больше никогда и не решался. Спасибо ему. Курение и алкоголь – враг мужика.
Потом младший лейтенант Секач поведал нам о своём детстве, отрочестве и юности, где везде фигурировало насилие, и все мы в ту же минуту осознали, что перед нами предстала не совсем адекватная и невменяемая личность.
***
В середине месяца в роте произошло перераспределение и меня с Захарчуком направили в первое отделение первого взвода, разницы не было ни какой, единственное, наши койки теперь оказались у самого окна. На “камень-ножницы” мы посчитали, кому лечь ближе к батарее и спор выиграл Захар. Я стал соседствовать с Лакусем. Он был спокойным “фазаном” и проблем с ним не возникло.
Младших сержантов Тавстуя, Вилю, Едловца и Пушкарёвича закрепили на должности командиров отделений. Командиром нашего отделения был Кесарь, Потап замком взвода.
В тот вечер к Захару приехали родственники и он каким-то образом изловчился припрятать недоеденные им на КПП конфеты с печеньем под свой матрас. Съесть такое нужно было тут же, в чём я ему собственно и помог.
После отбоя он передал мне жменю "гжэчных пчёлок", и я около получаса довольствовался отменным лакомством. Фантики были весьма шелестящими, посему приходилось засовывать всё под подушку, не спеша раскрывать обертку и тут же отправлять конфету в рот.
Я посматривал на Лакуся, тот играл в телефоне и ему совершенно не приходило в голову, что подле него проворачивались настоящие чревоугоднические махинации.
С печеньем было труднее и мы едва себя не разоблачили. Захар слишком громко раскрыл пакет и часть его составляющего рассыпалась на пол. Я тут же разразился шквалом сухого кашля и грузно перевернулся на бок, поскрипывая пружинистой койкой. Вроде, никто не заметил.
А потом, набивая рты ванильными крекерами, мы телепатически обменивались благодарностями родственникам Захара и кондитерским фабрикам-производителям. Я даже мысленно представил женщину-расфасовщицу средних лет, которая оформила для нас в этот пакет вкуснейшее печенье.
Такие мгновения были самыми счастливыми и ради них хотелось не сдаваться,
В ту ночь я спал весьма спокойно, а на подъёме во рту всё ещё оставался сладковатый привкус конфет.
***
19 февраля меня отпустили в мой первый увольнительный. Вере необходимо было подать комбату Рысюку список фамилий, среди которых тот желал узреть и имена бойцов первого периода. Ротный посовещался с Потапом и вписал нас с Гораевым.
Вечером в пятницу мы принялись готовить свою форму, словно заступали в караул. Отглаживали стрелки на брюках, утюжили кителя и рубашки, словом делали всё то, чтобы на проверке в штабе у нас не нашли изъянов и нас, так сказать, не стыдно было выпустить на люди.
В десять утра все отбывающие в увольнение построились у входа в штаб, от куда через некоторое время показался заместитель командира части по идеологической работе подполковник Завкало. Прочитал нам короткую лекцию о нашем пристойном поведении за приделами подразделения, строжайше воспрещал пить, угрожая неминуемым кичманом и отпустил восвояси.
По дороге к метро мы с Гораевым шли быстрым шагом и я с радостью вдыхал каждый метр свободного воздуха. Разглядывал всё окружающее меня с таким интересом, словно оказался в этом городе впервые.
В метро мы распрощались и до вечера разъехались в разные стороны по назначению.
Я стоял в вагоне метро и с любопытством поглядывал на людей. В основном это были отрешённые и беззаботные физиономии, которым я в завидовал и мне даже было стыдно находится среди них в этой нелепой форме военнообязанного.
Дома меня встретили с особым радушием и тут же усадили за стол, где я отведал самых вкусных маминых явшеств, беспрерывно запивая всё сладким и крепким горячим чаем. Еда после армейского пайка казалась божественной.
Меня всё время расспрашивали о службе, но я старался отделываться короткими репликами. Говорить об армии совершенно не хотелось.
Вдоволь откушавши, я уединился в своей комнате, включил компьютер, поставил погромче любимую музыку, по которой успел соскучиться и лег на свою кровать, уставившись в потолок.
Наверное, только тогда я смог по-настоящему расслабиться, не о чём не думать, помолчать, никуда не спешить. В таком состоянии я пролежал около двух часов. Потом принял ванну. Полежал в ней, отмокая где-то с час.
Перед отходом меня снова посадили за стол и отменно накормили. Я привёл мысли в порядок и попытался успокоить родителей, мол мне весьма повезло и я попал в хорошую часть, с отличным руководством, где уже нашёл друзей и вообще служить мне не трудно. Этого хватило, чтобы обнадёжить моих стариков, да и зачем вообще было распространяться о каких бы то ни было там порядках. Я жив-здоров, а это главное.
По пути обратно зашёл к Даше, перед этим в ванной выбрив до чиста свои яйца, и в принципе, рассчитывая на определённую ласку. Дома у неё оказались родители и она провела меня до метро.