Годзилла

Латыголец Андрей Петрович

В роте дембеля ещё в первые дни чётко нам растолковали, что слушаться мы обязаны только своих, а все остальные смело могли идти лесом.

По началу я спускал на тормоза рьяные замашки “пэпэушника”, но ближе к обеду он перешёл все границы и, бросив в меня черпаком, указал полатёрить раздаточную.

– Если бы мы сейчас были на гражданке, я бы как следует отделал тебя, мудак, - потеряв всё смирение, смело заявил ему я.

– Так давай сейчас, что, зассал?
– спровоцировал меня на драку этот прыщавый хлыст.

Тут

уж следовало либо отвечать за свои слова, либо покорно съесть все его угрозы. Меня сорвало с петель, я вспомнил все пережитые обиды и с ноги пробил ему в грудь “штопора”. Он отпрянул к кастрюлям и едва не развернул на пол горячий кисель. Не ожидая такого исхода, “пэпэушник” налился краской и в бешенстве с кулаками бросился на меня. Ничего не стоило перекинуть его через бедро, так что он беспомощно вылетел к раздаточной, проехавшись задницей по бетонному полу. Тут же к нам вылетел прапорщик и разогнали по углам.

“Пэпэушник” больше не залупался.

А в обед начался настоящий ад. Тарелок было втрое больше, я разбил несколько штук, от чего в итоге прапорщик отправил нас полатёрить раздаточную, причём несколько раз развернув ведро с водой по всему полу.

Правда, можно отдать должное, обед был в двойном объёме, мы съели много порций второго и набрали у хлебореза несколько горбушек белого хлеба, рассовали их по карманам и жевали втихомолку до самого ужина, запивая его холодными остатками киселя.

Ужин прошёл на мойке не так затруднительно, мы уже успели освоиться и вся посуда была благополучна вымыта.

К девяти вечера прапорщик отпустил весь наряд, всех кроме нам с Гораевым, заставив напоследок вымыть вход в столовую.

– Скажи мне?
– возмущённо вопрошал Гораев.
– Разве это справедливо, что два человека с высшим образованием выполняют приказы не грамотного колхозника, по уставу не в силах ослушаться старшего по званию.

Этот вопрос мне уже задавали. Тоже мне, поднял больную тему.

– Рыба, как правило, гниёт с головы. И в нашем государстве так повелось – троечники давно прищучили всех умников и навели свои порядки. Что до нас, то это абсурд. Лучше задаться вопросом, как мы здесь оказались? А коль уж оказались, обижаться нужно только на себя.

Гораев нахмурился. Мне нравился этот тихий и скромный малый, с ним было интересно вести беседы. Пока такого собеседника я не встречал.

"Галоўнае заставацца чалавекам. У любых абставінах. Усе гэтыя выпрабаванні толькі закаляюць мяне. Не вядома, што будзе наперадзе. І яшчэ часцей думаць на “мове”, гэта, як уласны пратэст і кропля розуму ў гэтых быдляцкіх умовах".

***

Вечером после отбоя “дедушки” были в приподнятом настроении, особенно наше крыло, первый взвод. Кулак вместе с Замком принялись выяснять, знаем ли мы сказку и иные всевозможные ответки; благо

нам в карантине прежние сержанты успели всё подробно рассказать и разъяснить, сказку мы даже переписали в тетради и на всякий случай заучили вместе со статьями. Под замес попал уже надоедливый мне сосед по койке Чучвага. Он постоянно ворочался с боку на бок и все заприметили его лёгкую дурноватость.

Мы лежали рядом и он каждую ночь пытался втюхать мне историю своей жизни, под которую я моментально засыпал, убаюкиваемый его гундосым голосом. Он часто обижался. Однако, я успел узнать, что в Гродно он жил со своей бабушкой и на гражданке его ожидала невеста, которую он сделал женщиной на лестничной площадке своего подъезда. Единственное, над чем я задумался, так это то, какая же девка могла ему дать?

– Чучвага?!
– послышался голос Замка.

– Я!

– Спокойной ночи.

– Спи “дедок”, спокойной ночи, дембель стал на день короче, - ответил Чучвага.

– Молодец , боец, мужчина.

– Я знаю!
– отвечал Чучвага, всё в строго выдержанных канонах.

– Ну ка ща проверим, - послышался голос Вили.
– Спокойной ночи, Чучвага.

Тот приподнял голову с подушки, посмотрел в сторону ефрейтора Вилькова, немного поразмыслил и тут же выпалил:

– Спи “фазан”, тупая птица, дембель хуй тебе приснится.

По казарме прокатился оглушительный рогат.

– Ты, Чучвага, за такое и по зубам можешь отхватить, - сказал ему Кесарчук, как только в располаге улеглись страсти.

– Все правильно, малый, не чего “фазанам” тащиться, - засмеялся Кулак.

– А как ещё можно ответить?
– не унимался Виля.

Чучвага был уже немного раступлен.

– Спи “фазан”, крылатый птах, дембель у тебя в руках.

– Ладно, - сказал Замок. – Спите “слоники”, родные, ваших баб ебут другие…

Тут уж не удержался и я.

– Спите сладенько “дедки”, ваших баб ебали мы!

Ночью меня разбудил Шмель, почти весь состав дембелей был уже пьян в доску.

– Мы вот твои “дедушки”, малый, а так ни разу дедовщину и не устраивали, - размышлял Кулак.
– Надо хоть перед дембелем немного подурить. Ты, пацан, нормальный, потому тебя и разбудили.

– Ну да, а в карантосе затянутым был, - сказал Шмель.

– Да зачётный он чел, я с ним на БВП ездил, спокойный правда, молчун, зато голову не дурит, - тут же вступился за меня ефрейтор Борода.

– Знаешь, что такое кракадила сушить?
– спросил у меня Замок.

– Слыхал, - ответил я, зевая.

– Ну так и продемонстрируй нам свое умение!

Я воспринял эту просьбу, как некий акт угар и ничего постыдного в этом не узрев, даже самому стало интересно, упёрся ногами и руками в дужки кровати и навис над ней всей тяжестью тела, как и предполагалось. Прошла минута и руки моментально затекли.