Годы
Шрифт:
Норт отошел к окну. Солнце, должно быть, садилось, потому что кирпичи углового дома были окрашены в яркий желтовато-розовый цвет. Одно-два окна в верхнем этаже горели золотом. Прислуга была в комнате, и она раздражала Норта — так же как и лондонский шум, к которому он все еще не привык. На фоне глухого уличного гула, шороха колес, скрипа тормозов, рядом слышались внезапный крик женщины, испугавшейся за своего ребенка, монотонные крики торговца овощами, а вдалеке — игра шарманки. Она замолкла,
Девушку-прислугу поглотила нижняя часть дома. Дверь была распахнута. Ничего вроде бы не происходило. Норт стоял в ожидании. Он чувствовал себя чужаком. За столько лет все нашли себе пары, обосновались, обросли делами и занятиями. Приходишь к ним, а они звонят, они вспоминают былые разговоры, выходят из комнаты, оставляют тебя одного… Норт взял книгу и прочел несколько слов: «…Тень — ангела со светлыми кудрями…» [62]
Затем вошла Сара. Однако в последовательности событий случилась какая-то запинка. Дверь была распахнута, стол — накрыт, но ничего не происходило. Они стояли рядом, спинами к камину, и ждали.
62
Шекспир, «Ричард III», акт I, сцена 4-я. Перевод А. Радловой.
— Как, должно быть, странно, — продолжила разговор Сара, — вернуться через столько лет — как будто упасть с неба, пролетая на аэроплане, — она указала на стол, точно это было поле, на которое приземлился Норт.
— На неведомую землю, — сказал Норт. Он наклонился вперед и дотронулся до ножа на столе.
— И обнаружить людей, которые говорят… — добавила Сара.
— …говорят, говорят, — сказал Норт, — о деньгах и политике, — он слегка, но со злостью пнул каблуком каминную решетку.
Вошла прислуга. У нее был важный вид — потому что она несла блюдо, накрытое металлической крышкой. Девушка подняла крышку с явной торжественностью. Под ней лежала баранья нога.
— Давай ужинать, — сказала Сара.
— Я голоден, — согласился Норт.
Они сели, Сара взяла нож и сделала длинный надрез. Из него потекла тонкая струйка красного сока: мясо было недожарено. Сара посмотрела на него.
— Баранина не должна такой быть, — сказала она. — Говядина — да, но не баранина.
Оба смотрели, как сок стекает в углубление блюда.
— Отправим назад, — спросила Сара, — или съедим так?
— Съедим, — сказал Норт. — Мне приходилось есть куски и похуже, — добавил он.
— В Африке… — проговорила Сара, поднимая крышки над блюдами с овощами. В одном была кляклая масса капусты в зеленоватой жиже, в другом — желтые картофелины, на вид недоваренные. — …в
— Овец, — закончил Норт. Он резал свою баранину на продолговатые кусочки. Она была жесткая.
— И ничто не нарушало тишину, — продолжила Сара, беря себе картофеля, — кроме звука упавшего дерева или камня, сорвавшегося со склона дальней горы… — Она посмотрела на Норта, чтобы проверить, правильно ли она цитирует его письма.
— Да, — сказал он. — Там было очень тихо.
— И жарко, — добавила она. — Палящая жара в полдень, к тебе постучался старый бродяга?..
Норт кивнул. Он опять увидел себя молодым и очень одиноким.
— А потом… — вновь начала Сара, но тут по улице протарахтел большой грузовик. На столе что-то задребезжало, стены и пол задрожали. Сара раздвинула два бокала, позвякивавшие один об другой. Грузовик проехал, его громыхание стало удаляться. — И птицы, — продолжила Сара. — Соловьи, поющие под луной?
Норту стало неуютно от картины, которую вызвала Сара.
— Наверное, я писал тебе много чепухи! — воскликнул он. — Надеюсь, ты рвала эти письма.
— Нет! Письма были прекрасные! Чудесные письма! — возразила Сара, поднимая бокал. Она всегда пьянела от наперстка вина, вспомнил Норт. Ее глаза горели, щеки разрумянились. — А потом ты устраивал себе выходной, — продолжила Сара, — и ехал, трясясь в безрессорной повозке по ухабистой белой дороге, в ближайший городок…
— За шестьдесят миль, — уточнил Норт.
— И шел в бар, где встречал человека с соседнего… ранчо? — Она засомневалась, то ли это слою.
— Ранчо, ранчо, — подтвердил Норт. — Я ездил в город, чтобы выпить в баре…
— А потом? — спросила Сара.
Он засмеялся. Кое о чем он ей не писал. Он промолчал.
— Потом ты перестал писать, — сказала она и поставила бокал.
— Когда забыл, как ты выглядишь, — сказал Норт, посмотрев на нее. — Ты тоже бросила писать.
— Да, я тоже.
Тромбон переместился и теперь заунывно играл под окном. Тоскливый звук — как будто пес, закинув голову, воет на луну — окутал Норта и Сару. Она стала помахивать вилкой в такт.
— С сердцами, полными тоски, со смехом на губах, шагали по ступеням мы… — Она тянула слова, подлаживаясь под завывание тромбона. — Шагали по ступеням мы-ы-ы. — Но тут тромбон сменил ритм на джигу. — Он — к грусти, к счастью — я, — напела она в такт. — Он — к счастью, я — к печали, шли по ступеням мы.
Сара поставила бокал.
— Еще кусок? — спросила она.
— Нет, спасибо, — отказался Норт, посмотрев на довольно мерзкие остатки по-прежнему кровоточившего жаркого. Синий китайский узор на блюде был измазан красными потеками. Сара протянула руку и позвонила. Потом еще раз. Никто не пришел.